«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

… – Ты, старая ведьма, если когда-нибудь ещё поднимешь чужую вещь, в милицию её сдавай, а за пазуху не прячь!

Чувствуя в голове звон и суматоху от всех этих происшествий на лестнице, Аннушка ещё долго по инерции продолжала кричать:

– Мерси! Мерси! Мерси! – А иностранца уже давно не было».

Та Аннушка, что разлила масло на трамвайных путях на первых страницах романа, это, конечно, не Ольга Бокшанская, а соседка Михаила Булгакова по коммуналке у Патриарших прудов, где писатель жил в начале 20-х годов. Однако роман Булгакова автобиографичен, и в основе всех эпизодов романа лежат реальные события, поэтому в эпизоде, где возвращающаяся после бала Маргарита теряет подаренную Воландом золотую, усыпанную алмазами подкову, за образом Аннушки-Чумы, видимо, стоит старшая сестра Елены Сергеевны Булгаковой, Ольга Бокшанская.

Максимилиан Андреевич Поплавский срочно выехал из Киева в Москву, как только получил телеграмму, где сообщалось, что племянник его жены, Михаил Александрович Берлиоз, погиб. Максимилиан Андреевич, который давно мечтал перебраться в столицу, со смертью Берлиоза шанс переехать в Москву получил. Но надо было спешить, чтобы кто-то другой не прописался на освободившейся площади.

Максимилиан Андреевич Поплавский – это персонаж литературного произведения, сюжет которого основывается на эпизодах из биографии автора романа. Поэтому в реальной жизни происходило, видимо, следующее.

В самый неподходящий момент – за два месяца до приезда в Москву американских дипломатов – Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной и с пасынком Серёжей Шиловским оказался в ситуации, когда они должны были срочно съехать с квартиры на Большой Пироговской. И они бы съехали, но дело в том, что новая квартира в писательском доме в Нащокинском переулке была ещё не готова, однако работы в ней уже подходили к концу, и нужно было только дождаться завершения этих работ.

О ситуации с квартирой Михаил Булгаков пишет 17 октября 1933 года в письме Вересаеву (правда, письмо это не было отправлено):

«…Давно уже я не был так тревожен, как теперь. Бессонница. На рассвете начинаю глядеть в потолок и таращу глаза до тех пор, пока за окном не установится жизнь. Кепка, платок, платок, кепка. Фу, какая скука!

Так в чём же дело? Квартира. С этого начинается. Итак, на склоне лет я оказался на чужой площади. Эта сдана, а та не готова. Кислая физиономия лезет время от времени в квартиру и говорит: «Квартира моя». Советует ехать в гостиницу и прочие пошлости. Надоел нестерпимо. Дальше чепуха примет грандиозные размеры и о работе помышлять не придётся».

Обратите внимание на дату неотправленного письма – 17 октября 1933 года. С этой датой вот что интересно: о том, что квартира на Большой Пироговской уже сдана другому арендатору, в дневнике Елены Сергеевны никаких записей нет. Такое впечатление, что жену писателя совершенно не волнует возможная судебная тяжба, в которой они с Михаилом Афанасьевичем обязательно проиграют и всей семьёй могут оказаться в лучшем случае в гостинице, так как на два-три месяца им квартиру никто не сдаст. Но появление нового арендатора, о котором Михаил Афанасьевич пишет, что его «кислая физиономия лезет время от времени в квартиру и говорит: «Квартира моя», действительно не должно было волновать Елену Сергеевну. Больше того, думаю, именно Елена Сергеевна посоветовала мужу не сообщать своим знакомым о появившемся новом арендаторе, чтобы не привлекать излишнего внимания к этой истории, и поэтому уже написанное письмо Викентию Викентьевичу так и не было отправлено.

Жена Михаила Афанасьевича была уверена, что человек с кислой физиономией, который советует им съехать в гостиницу, больше их беспокоить не будет, а будет терпеливо ждать, когда они съедут. Причина её уверенности простая: Глеб Бокий не допустит, чтобы один из важных участник спецоперации в момент приезда американских дипломатов оказался на улице или в гостинице.

О том, что предприняли в Спецотделе, чтобы объяснить настырному арендатору, что у него достаточно других забот, кроме тех, которые связаны с невозможностью въехать в арендованную им квартиру, мы как раз и читаем на страницах «Мастера и Маргариты» в истории, случившейся с Максимилианом Андреевичем Поплавским, которому не терпелось завладеть жилплощадью в Москве.

Явившись в нехорошую квартиру, Поплавский встретил там Коровьева.

«– Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки!.. – И, повернув к Поплавскому совершенно заплаканное лицо, добавил: – Вот они, трамваи-то!

– Я извиняюсь, вы мне дали телеграмму? – спросил Максимилиан Андреевич, мучительно думая о том, кто бы мог быть этот удивительный плакса.

– Он! – ответил Коровьев и указал пальцем на кота.

Поплавский вытаращил глаза, полагая, что ослышался.

– Нет, не в силах, нет мочи, – шмыгая носом, продолжал Коровьев, – как вспомню: колесо по ноге… одно колесо пудов десять весит… Хрусть!.. Пойду лягу в постель, забудусь сном. – И тут же исчез из передней.

Кот же шевельнулся, спрыгнул со стула, стал на задние лапы, подбоченился, раскрыл пасть и сказал:

– Ну я дал телеграмму. Дальше что?

У Максимилиана Андреевича сразу закружилась голова, руки и ноги отнялись, он уронил чемодан и сел на стул напротив кота.

– Я, кажется, русским языком спрашиваю, – сурово сказал кот, – дальше что?

Но Поплавский не дал никакого ответа.

– Паспорт! – тявкнул кот и протянул пухлую лапу.

Ничего не соображая и ничего не видя, кроме двух искр, горящих в кошачьих глазах, Поплавский выхватил из кармана паспорт, как кинжал. Кот снял с подзеркального стола очки в толстой чёрной оправе, надел их на морду, отчего сделался ещё внушительнее, и вынул из прыгающей руки Поплавского паспорт.

«Вот интересно, упаду я в обморок или нет?» – подумал Поплавский. Издалека доносились всхлипывания Коровьева, вся передняя наполнилась запахом эфира, валерьянки и ещё какой-то тошной мерзости.

– Каким отделением выдан документ? – спросил кот, всматриваясь в страницу.

Ответа не последовало.

– Четыреста двенадцатым, – сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, – ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Нипочём не выдал бы! – Кот до того рассердился, что швырнул паспорт на пол. – Ваше присутствие на похоронах отменяется, – продолжал кот официальным голосом, – потрудитесь уехать к месту жительства. – И рявкнул в дверь: – Азазелло!

На его зов в переднюю выбежал маленький, прихрамывающий, обтянутый чёрным трико, с ножом, заткнутым за кожаный пояс, рыжий, с жёлтым клыком, с бельмом на левом глазу.

Поплавский почувствовал, что ему не хватает воздуху, поднялся со стула и попятился, держась за сердце.

– Азазелло, проводи! – приказал кот и вышел из передней.

– Поплавский, – тихо прогнусавил вошедший, – надеюсь, уже всё понятно?

Поплавский кивнул головой.

– Возвращайся немедленно в Киев, – продолжал Азазелло, – сиди там тише воды ниже травы и ни о каких квартирах в Москве не мечтай, ясно?

Этот маленький, доводящий до смертельного страха Поплавского своим клыком, ножом и кривым глазом, доходил экономисту только до плеча, но действовал энергично, складно и организованно».

Судя по