Копия Веры - Катя Качур

В коридор вышел Денис в трусах и майке. Он обнял тестя, колясь об розы, и задал ему тот же вопрос.

– Ребятушки, ничего страшного, – попытался выглядеть веселым Архип. – Просто у меня самолет, лечу в командировку ненадолго. Хочу увидеться с Поленькой.

– Проходи, она в ванной.

Архип, вытерев ботинки о половик, прошел внутрь квартиры. Дверь в ванную оказалась открытой. Через проем была видна Поленька, чистящая зубы перед зеркалом. Она стояла спиной, изящную фигуру ее прикрывал шелковый пеньюар с перьями, изъятый из гардероба матери. Волнистые волосы до плеч, хрупкие лодыжки, нежные розовые пятки, которыми она приплясывала на утепленном полу. Как же Архип любил эти пятки. Он целовал их, когда Поленька была младенцем, он чесал их, когда малышка уже бегала по паркету, массировал, когда подростком возвращалась из балетной школы, щекотал, когда вместе с красивой девушкой Полей они валялись на диване и хохотали. Поленькина пятка была для него святее, чем пяточка Христа на иконе Владимирской Богоматери. Внезапная боль колючей проволокой сдавила шею. Архип сморщился и сухо зарыдал, гася горлом всхлипы. Смотреть на Поленьку было невыносимо. Его птичка, его крошечка, выращенная им ромашка. Только она наполняла жизнь смыслом… Умывшись и вытерев пушистым полотенцем лицо, Поля наконец увидела Архипа в зеркальном отражении. Точнее, увидела огромный букет роз и ахнула, резко повернувшись.

– Деда, родной! – вскрикнула она. – Ты меня напугал! Почему так рано? Откуда цветы?

– Это тебе, – Архип протянул букет внучке. – Они редкого сиреневого цвета.

– Да хоть какого, – засмеялась Поля, – я же все равно не вижу! Что случилось, почему ты в смокинге?

Архип взял ее за плечи, отвел в девичью комнату. Положил цветы на стол, посадил Полю на разобранную еще кровать напротив себя. Долго любовался ее личиком, ямочками-насечками, географическими глазами. Погладил ладонью по волосам, потрепал щечку.

– Дед, ты сегодня какой-то загадочный, – Поля на ходу покрывала поцелуями его руку.

– Я уезжаю, Поленька, – наконец собрался с силами Архип. – Меня пригласили в один крупный музей, провести экспертизу. Это ненадолго. Может, месяц, может, два… – он перевел дыхание. – Ты просто запомни на всю жизнь то, что я тебе сейчас скажу.

Поля сидела неподвижно, заложив ногу под себя, теребя большой палец стопы и тревожно разглядывая лицо деда. Любимое до боли лицо, на котором она знала каждую морщинку.

– Я не всегда поступал хорошо в этой жизни, – продолжил Архип. – За многие вещи мне невыносимо стыдно.

– Деда, да ты…

– Не перебивай, – он положил палец на ее губы. – И возможно, кто-то когда-то придет и расскажет тебе про меня гадости. Не верь ему. Не верь ни одному его слову. Когда у меня появилась ты, все остальное перестало быть важным. Ты – лучшее, что создал Бог, ты – лучшее, что могло отщепиться от моей крови, ты – просто лучшая… Я люблю тебя, моя девочка. Я так сильно тебя люблю… С тобой никогда не приключится ничего плохого, потому что моя любовь будет твоим вечным щитом…

Архип заплакал. Поленька заплакала тоже. Они кинулись друг к другу в объятия и долго сидели, всхлипывая, прижавшись щеками и впитывая кожей обоюдные слезы.

– Что-то случилось, деда? – тихо спросила Поленька. – Я чувствую, что-то случилось. Ты бы не пришел ко мне во фраке с розами в шесть утра.

– Нет, милая, ничего. Просто решил перед отъездом еще раз тебя увидеть. Ведь никто не запретит мне сказать, как я тебя люблю, в любой день и час?

– Никто… Ты вернешься, Архипелаг?

Архип вздрогнул, почувствовав резкую перемену в интонации и голосе. Черты Полиного лица застыли в горькой улыбке, между бровями появились нехарактерные складки. На сей раз Мустакас не стал отрицать очевидного. Он посмотрел внучке в глаза, поднял ее подбородок и, выделяя каждое слово, произнес.

– Я вернусь, Вера. Я вернусь к тебе. Обещаю.

Поленька захлопала мокрыми ресницами и словно бы очнулась от кратковременного перевоплощения.

– Не уезжай дед, – взмолилась она. – Я тоже тебя люблю! Больше всех на свете! Больше мамы и папы. Больше Жорки Суханова.

– Ну, не горячись, – рассмеялся дед, вытирая свое и Поленькино лицо кончиком белой простыни. – Готовься к китайскому. Через полчаса придет репетитор. А я побежал.

Архип резко встал и, не оборачиваясь, направился к двери. В коридоре расцеловал Иру с Денисом и ушел, оставив запах терпких духов и мокрых волос.

* * *

Двумя часами позже Веня приехал к Павлику домой, передал конверт и слова Архипа.

– Я сделаю все, чтобы он тебе позвонил, – сказал Чумаков. – Он недалек от этого. Просто ерепенится. Знаешь же своего отца! Но ты, пожалуйста, ему ответь. Прости его. Впусти его снова в свою жизнь. Так надо, мой мальчик. Так правильно…

– Я давно простил его, – не задумываясь, ответил Павлик. – Пусть звонит…

* * *

Веня начал звонить Архипу немедленно. Друг не брал трубку. Веня писал ему сообщения, извинялся, что обматерил в ту ночь, предлагал встретиться и все обсудить. Мустакас не отвечал. Чумаков съездил к нему на работу, в центр экспертизы на Болотной набережной, но ему сказали, что Архип Георгиевич недавно уволился. «Ничего, перебесится, нарисуется», – успокаивал себя Веня, хотя чувство тревоги и еженощные видения Архипа в черном смокинге выжигали Чумакову душу. Прошел месяц. От Мустакаса не было вестей. Забеспокоился не только Веня, но и семейство Сидоренко, так же ежедневно пробивающее телефон Архипа. Через свои связи в ФСБ Денис установил, что зять обращался в посольство и получил французскую визу. А затем взял билет с пересадкой до Парижа. Эта информация успокаивала. Имеет же право человек отдохнуть от всех и уехать в другую страну? Настораживало только поведение Поленьки. Она осунулась, заболела какой-то странной болезнью, забравшей все ее силы, лежала в постели с желтым сухим лицом и воспаленными губами. Иногда у нее случался бред, и, прикрыв глаза, она говорила непонятно кому:

– Не делай этого, Архипелаг, остановись…

* * *

В это же время на другой кровати, в другом конце Москвы пожелтевшая от неведомой хвори Вера Петровна Мустакас металась из стороны в сторону.

– Не делай этого, Архипелаг, остановись…

Она часто вскакивала, подходила к зеркалу, всматривалась в свое отражение и видела красивую залюбленную девочку. Вера Петровна тянула к ней руку, и та вроде бы тоже протягивала ладонь в ответ, но прикосновения не случалось. В плотном вязком киселе сознания билась неоформленная мысль: надо дотянуться, дотянуться, дотянуться… Павлик, наблюдая за матерью, вновь попросил сиделку занавесить зеркала во избежание погрома.

Так прошел месяц. Ноябрь припорошил Москву манной крупой, покрыл дороги тонкой