Копия Веры - Катя Качур

– Ну, что скажете, мошенник, взяточник и лгун Иван Иваныч Пупкин, он же Архип Георгиевич Мустакас? – прищурив глаз, выдавил Барбакин. – Настало время расплаты?

– Какой расплаты, вы о чем? – притворился несведущим Архип, хотя несколько часов назад по телефону имел разговор с зятем.

– Да ладно, не хитрите, я как профессиональный психиатр вижу вас насквозь. Итак, первое – вы мне отдадите свой незаконный гонорар, полученный в конверте. – Барбакин сделал длинную театральную паузу. – Второе – я сообщу прессе и всему художественному миру, что вы продажный эксперт, не разбирающийся в живописи, да и к тому же имеющий диагноз «шизофрения». Вашей карьере пришел конец. И наконец, третье – я расскажу вашей любимой внучке, какой вы садист и как вы издевались над своим покалеченным маленьким сыном. В тех подробностях, которые излагали мне вы. И я вам обещаю, ваша девочка никогда, слышите, НИКОГДА не будет вам верить и вас любить. Потому что вы – страшное, омерзительное, больное чудовище. И не должны жить на этой земле.

– Нет, – закричал Архип, закрывая рот руками. – Вы не имеете права рассказывать ничего Поленьке. Это врачебная тайна. Вы дискредитируете себя как профессионал!

– А вы? – мстительно улыбнулся Барбакин. – Вы имеете право давать заведомо ложную экспертизу?

– Это была ошибка! Все ошибаются, и врачи тоже!

– Значит, на сей раз ошибка обойдется вам максимально дорого.

Антон Андреевич вышел из центра экспертизы с поднятой головой. Он был удовлетворен. Он подумал, что зря перевел в никуда пачку дорогих нейролептиков. Подумал, что сейчас приедет домой, обнимет Маришу и съест отличный кусок свинины. Подумал, что реально будет судиться как с «Кристис», так и с Честных. Подумал, что хватит быть терпилой и слюнтяем. Белое, как саван, лицо Архипа, оставшегося в кабинете, тешило его самолюбие. Как я его! Раздавил, словно таракана, всмятку. Пускай теперь дед помучается! Он это заслужил!

Глава 43

Крыло Ришелье, зал 818

Звонок от Архипа Мустакаса, как и в прошлый раз, раздался в середине ночи. Веня, только прикорнувший после нескольких часов бессонницы, сбросил вызов и выключил звук, но телефон светился и плясал джигу на прикроватной тумбочке. Окончательно разбуженный Чумаков не выдержал, схватил трубку и заорал на всю квартиру:

– Архип, ты охренел звонить по ночам! Кто ты такой, чтобы вообще мне наяривать? Исчезни из моей жизни!

Чумаков с силой бросил телефон на пол, но пушистый ковер смягчил удар. Экран по-прежнему продолжал гореть и вибрировать, будто бы черт из преисподней пытался достать Веню своим фонариком. Веня спустил голые ноги на ковер, стиснул кулаки и вновь поднес трубку к уху.

– Я к тебе приеду через пятнадцать минут, – послышался сдавленный голос Архипа. – Только попробуй мне не открыть.

Чумаков матюгнулся, набросил на себя засаленный холостяцкий халат и пошел на кухню выпить кефира. О продолжении сна можно было забыть. Архип позвонил в дверь ровно через четверть часа. Веня, босой, всклокоченный, с кефирным полумесяцем над верхней губой, открыл и тут же отпрянул от неожиданности. Архип стоял перед ним в черном смокинге, белой рубашке и розовой бабочке. Чернильные лаковые ботинки на его ногах блестели ярче Вениной коридорной лампочки. Чумаков жестом предложил войти, но Мустакас сделал всего пару шагов и замер.

– Извини, что прервал твой сон. Я ненадолго, – сказал он без приветствия.

– Ты похож на дирижера симфонического оркестра, – заметил Веня.

Архип не улыбнулся. Его глаза были воспалены, губы покусаны, седая кудрявая шевелюра разметалась, как на знаменитом портрете Бетховена. Он достал из внутреннего кармана смокинга голубой запечатанный конверт и протянул Вене.

– Вот, – пересохшим горлом сказал Архип. – Здесь сто пятьдесят тысяч долларов. Отдай эти деньги Павлику, пусть потратит на лечение Веры.

– Но ты…

– Не перебивай, – осек он Веню. – И еще скажи моему сыну, что я им очень горжусь. Что я прошу у него прощения, и что он гораздо талантливее меня как художник. Это все.

– Но ты мог бы передать эти деньги, а главное, эти слова сам! – воскликнул Веня. – Павлику важно их услышать от тебя!

– Нет, – отрезал Архип. – Он меня не простит.

– Павлик? – нервно хохотнул Веня, вытирая ладонью кефирные усы. – Да он прощает всех! Он даже комара отпускает с руки, когда тот напьется крови.

– Я не имею права быть прощенным, Веня. Иди спать. Я потревожил тебя, дружище. Спасибо, что вырастил моего сына.

Мустакас открыл дверь и вышел. Лифт по ночам не работал, и он долго стучал лаковыми штиблетами по лестничным ступенькам.

– Архип! – окликнул его Веня, упершись в перила и глядя вниз пролетов. – Мы еще увидимся?

– Как знать, – крикнул тот, и подъездное эхо троекратно повторило его слова.

Веня поежился. Архип в черном смокинге выглядел демонически, потусторонне. Чумаков отметил, что он по-прежнему красив и величественен. Нехорошая мысль пробежала ледяной змейкой по спине. «Да нет, – отмел ее Веня, снова укладываясь в постель, – этот никогда ничего не сделает себе во вред». Он попытался заснуть, но образ Архипа-дирижера навязчиво кружился в голове, и Чумаков, терзаемый думами, провозился на мятых простынях до самого рассвета. Утром же он отправился к Павлику с голубым конвертом и твердым намерением помирить отца и сына. Ведь этому, по мнению наивного Вени, не было уже никаких препятствий.

* * *

Архип шел по ночной Москве с букетом сиреневых роз. Он купил их в круглосуточном цветочном киоске недалеко от дома Вени Чумакова. «Редкая порода, прямо из Кении», – заверила его заспанная продавщица. Октябрьский воздух подмораживал щеки, мелкий дождь морщил безупречную гладь атласного воротника смокинга. Но Архип шел вперед, без пальто и зонта. «Надо же, – думал он, как в юности, глядя на розы, – оттенки хинакридона и кобальта фиолетового на фоне неразбавленной ночной сажи». По шоссе неслись вездесущие такси, изредка воздух разрывал рев одиночных мотоциклов. В небе, белесом от туч, виднелся зеленый огонек пассажирского самолета. Билет на такой же самолет лежал у Архипа во внутреннем кармане, возле сердца. После разговора с Барбакиным он за неделю оформил визу через посольских знакомых и вылетал в Европу сегодня в полдень. Пересадка в Ереване делала путь длиннее, но Мустакаса это мало волновало. К шести утра он спешил увидеть Поленьку, у которой перед школой стоял урок китайского. Репетитор появлялся ровно в семь, и нужно было успеть заглянуть в квартиру Сидоренко до его прихода. Прошагав пешком пол-Москвы до середины Ленинградского проспекта и проигнорировав лифт, он поднялся на двенадцатый этаж. Хотел было отпереть замок своим ключом, но, подумав, позвонил. Дверь открыла Ирина в мягком халате с помятым от сна лицом.

– Пап, ты чего? –