Копия Веры - Катя Качур

рыбалку, зазывая к себе Дениса, но тот почему-то не приезжал. Ну что ж, понятно, дела, работа. Вот починит Честных свой квадроцикл – и Сидоренко точно прискачет к нему на радостях! Жена Татьяна без устали стояла у плиты и готовила блинчики с шоколадом, тыквенную кашу с абрикосами и многое другое – ведь любовь к мужу измеряется домашней стряпней, в которую вкладываешь всю душу! Полосатая кошка приносила в зубах мышей, внуки играли в саду с Тобиком-Бобиком. Честных сидел в кресле-качалке с блаженно прикрытыми глазами – вот оно, счастье! По вечерам он доставал из шкафа кофр, открывал и любовался Верой Саввичной Мамонтовой, строго смотревшей на него из-под кракелюра. Чиновник уже заказал для картины дорогую раму с растительным узором, который вручную выпиливали из ореха. Ложась ночью в супружескую постель, они с Татьяной подолгу обсуждали, как здорово будет смотреться Васнецов на стене, противоположной Айвазовскому. Вот стучится в окно первый луч солнца – и ложится прямиком на картину. «Достояние России» – частенько вспоминал Честных слова Сидоренко. «Надо же, гордость нации будет висеть у нас в спальне напротив кровати, да, Тань?» – Честных млел, закрывал глаза, обнимал любимую Таню и засыпал счастливым. Рама была готова уже через месяц. Честных вызвал мастера на дом, чтобы Васнецов не покидал пределов его комнаты. Мастер – седой мужичок с крепкими руками, надев мягкие перчатки, укрепил картину и посмотрел на нее издалека, оценивающе.

– Ну что скажете, – спросил Честных, распираемый гордостью.

– Дык, хозяин, по мне, рама дороже полотна смотрится, – сказал мужик. – Больно картина твоя старая, темная, в трещинах вся. Ты бы, хозяин, может, ее отреставрировал?

Мастер ушел, а его слова засели в сердце Честных жирной занозой. Легко сказать, реставрировать такого уровня картину! Кому же это доверить? А вдруг испортят, достояние нации, как-никак! Отдашь в официальную реставрацию – заберут картину в какой-нибудь государственный музей (так Денис сказал, а он в этом деле шарит), отнесешь частникам – уничтожат шедевр! С этого момента стал Виктор Иванович сам не свой. По ночам он долго ворочался, блинчики с шоколадом ел без аппетита, все чаще в одиночестве пил водку, закусывая божественными Таниными огурцами, и мрачнел, мрачнел, мрачнел. И вот к октябрю подозвал он к себе любимую жену, посадил за стол напротив, налил «Белугу» и заставил опрокинуть рюмочку.

– Я ж не пью, Витюш, – удивилась Татьяна.

– А сейчас надо, – приказал Честных, и она, зажмурив глаза, выпила водку по-женски, маленькими глотками.

Потом всплеснула руками, поежилась плечами, пропустила поток мурашек вдоль позвоночника и спешно заела все кислой помидориной и бутербродом с домашней кабачковой икрой.

– Вот к какому решению я пришел, Танюша. – Честных тяжело дышал и смотрел ей в глаза. – Васнецова надо вернуть государству.

– Эт как же? – изумилась жена. – Зачем?

– Негоже народному достоянию висеть в нашей спальне, где мы с тобой, извини, храпим, пердим, а иногда и любовью занимаемся…

– Так давай повесим в кабинет, какие проблемы? – недоумевала Татьяна.

– Не в этом дело, – перебил ее муж. – Нечестно это – в одиночку обладать тем, что должно принадлежать людям. Нашим, российским гражданам. Понимаешь? Ее, картину эту, и отреставрируют достойно, и в зал повесят, и освещение сделают правильное. И будут ходить к ней ценители, и любоваться на нее, и гордиться ею!

Татьяна, подперев подбородок двумя руками, неожиданно для себя почувствовала облегчение. Она уже давно ловила себя на мысли, что ревнует мужа к Вере Саввичне Мамонтовой. Ну правда, носится с ней, как с любимой женщиной, каждую свободную минуту только о ней и говорит. Такого с подлинной страничкой Гоголя и какими-то там чертежами петровских времен и в помине не было. Не говоря об Айвазовском. Таня посмотрела на Честных, на его медвежью фигуру, заплывшее тяжелое лицо, детские глаза и от прилива нежности чуть не прослезилась.

– Витюш, какой же ты у меня справедливый. Как же я тебя люблю!

Честных просиял. Верная подруга жизни не подвела и на сей раз. Он окончательно убедился в правильности своего решения и задумал провести акцию великодушия с грандиозным размахом. Через неделю Честных обзвонил все информационные агентства, объявил о передаче государству подлинника Васнецова и созвал небывалую по масштабу пресс-конференцию. Его помощники связались с Третьяковской галереей и заручились поддержкой с одним лишь условием: Третьяковка предварительно проведет собственную экспертизу. Пока картину передавали специалистам, Честных мелькал на всех телеканалах – больших и малых, рассказывая о том, как получил в дар недавно обнаруженный этюд великого художника и посчитал своим долгом передать его в федеральный музей.

* * *

В середине октября вечером Денис со своим тестем Архипом Мустакасом сидели у монотонно бубнящего телевизора, пили пиво с фисташками и разговаривали по душам. Возле дивана стояло восемь початых бутылок, на журнальном столике поверх брошенной рекламной газетки возвышалась гора пустой скорлупы. Внезапно на экране возникло знакомое лицо, и Денис, нащупывая жирными руками пульт, сделал звук погромче.

– Кто это? – спросил Архип.

– Да тот мужик, которому «твоего» Васнецова подарили, – икнул Сидоренко.

По второму каналу выступал Виктор Честных, делая сенсационное заявление перед огромным количеством камер.

– …и поскольку прадед мой, и дед, и отец верно служили нашему Отечеству, то и я считаю своим долгом подлинное творение великого Виктора Васнецова передать в один из лучших музеев страны – Третьяковскую галерею… – говорило крупное, отекшее лицо Честных.

Денис поперхнулся и вытаращился на тестя, будто увидел живого динозавра. Архип медленно поставил недопитую бутылку на пол и с силой выпустил сквозь губы воздух.

– Кретин, гребаный идиот, – сказали они почти одновременно.

– Пап, че теперь будет? – Сидоренко машинально вытирал жирные руки о белый пушистый плед.

– Хана нам всем будет, – выдавил Архип. – Хотя… копия великолепна… но и в Третьяковке не дураки…

* * *

Неделю газетные полосы пестрели заголовками о грандиозном подарке честного подмосковного чиновника. Новость дошла до Вени Чумакова, и он поспешно поделился ею с ничего не ведающим Павликом. Тот, внимательно рассмотрев этюд на фото одного из журналов, только усмехнулся и вымолвил:

– Привет, Вера! Давно не виделись. А ты живешь своей жизнью…

– Прикинь, она будет висеть в Третьяковке. Или в Абрамцево, если так посчитают логичным… – гоготнул Чумаков.

– Даже не знаю, как на это реагировать, дядь Вень, – безучастно ответил Павлик.

– А так, что ты – великий копиист! – с гордостью произнес Чумаков.

– Да знаешь, это в принципе и не копия. Моими руками рисовал сам Васнецов. Только не смотри на меня как на душевнобольного, – хмыкнул Павлик. – Так что, если ее признают оригиналом, я скромно промолчу. А если нет – свистни, и я выкуплю свою Веру. Что-то сильно по ней соскучился.

Веня