Копия Веры - Катя Качур

свет, сулящий освобождение. Свет становится все ярче, все невыносимее, он зажмуривает глаза и… врубается в мутное стекло. Боль, кровь, отчаянье, отлетевшая спица колеса протыкает трахею. Он кричит: мама! Ма-маааа! Маааа-мааааа! Но крик получается беззвучным и тонет в крашеных стенах, как в затхлой, плесневой вате. Шесть этажей, двенадцать пролетов, сто восемь ступенек…

Архип вскакивает с постели, разрывает на себе пижаму, идет к холодильнику, и, зачерпывая полной ладонью лед для коктейлей, прикладывает ко лбу. Мозг остывает медленно, хлеща по щекам всполохами чудовищных воспоминаний. Архип трясет непослушными руками пузырек валокордина, наливает в стакан лошадиную дозу и выпивает залпом. Садится за стол, всматривается в ночь за окном. Одинокий фонарь с улицы лупит в его кухню прямым ярким лучом. Архип склоняет голову вправо, навстречу лучу, и будто пропускает его через воспаленный разум.

– Господи, какой я дурак! Все же предельно просто!

* * *

Божественный, как показалось Архипу, свет фонаря словно бы вытер копоть с его глаз и явил пронзительную ясность ума. Мустакас подтвердит подлинность этой картины. Но не потому, что на него давит Денис. Не потому, что ему обещают большие деньги. Не потому, что у него нет профессиональной совести. А потому, что он признает гениальность своего сына. Его абсолютный талант. Его мистический неземной дар. Он, Архип Георгиевич Мустакас, семидесяти пяти лет от рождения, признает, что любит своего сына. Любит горько, отчаянно, безумно. Без надежды на прощение. Без права на встречу…

– Ты – велик, Павлик! – прошептал Архип и счастливо, свободно рассмеялся. – А вырученные со сделки средства я переведу Вере на лечение.

Наутро в центре экспертизы на Болотной набережной Денису Сидоренко и Антону Барбакину вернули картину с красивой, пронизанной водяными знаками и проштампованной тремя печатями, бумагой. На двух страницах мелким шрифтом было написано много непонятных вещей, а внизу, жирным курсивом выделен главный абзац:

Заключение: проведенная физико-химическая, стилистическая и искусствоведческая экспертиза показывает, что картина ложится в ряд произведений художника В.М. Васнецова и является подлинником.

Глава 40

Просветление

Вера Петровна открыла глаза и посмотрела на луч солнца, протянувшийся от щели в задернутой портьере до одеяла, накинутого поверх ее слабого тела. Странный вязкий кисель в голове, из которого она многие годы безуспешно пыталась прорваться в реальность, вдруг растворился, мерзкий липкий туман рассеялся, сознание стало светлым, как лежащий на постели луч. Она подумала, что однажды этот луч уже будил ее майским утром и сулил хороший день. Память совершила резкий кульбит, но удержалась на ногах и перекинула ее на пятнадцать лет назад, в свою квартиру, в свою кровать, в свое вполне еще сносное тело. Вера Петровна отчетливо вспомнила, как поднялась, умылась, подошла к шкафу и вытянула оттуда красный комплект белья. Сейчас перед ней была другая комната, другая портьера, другой шкаф. Но она зачем-то подошла к его лакированным дверям, открыла створки, порылась в своих старых шмотках (Павлик перевез все мамины вещи к себе домой) и нашла-таки кружевной бюстгальтер с прикрепленными к нему трусами и нарядной итальянской биркой. Она сорвала бирку зубами и надела лифчик, долго путаясь в застежке на спине. Потом натянула трусы и рассмотрела себя в зеркале. За полтора десятилетия она сильно постарела и похудела. Белье висело на ней как седло взрослой кобылы на новорожденном жеребенке. Тем не менее Вера Петровна, покопавшись еще раз на полках, выудила нежно-розовый мятый пеньюар, накинула его на плечи и вышла в ванную. Сиделка, встретив ее в коридоре, как обычно, пожала плечами – чудачества у подопечной были нормой жизни.

– Доброе утро, Дарья, – с достоинством произнесла Вера Петровна, закрывая за собой дверь. – Сделайте мне кофе и яичницу, пожалуйста.

Сиделка оторопела и кинулась к телефону. Чокнутая бабка, которую порой приходилось кормить насильно, никогда не называла ее по имени и не заказывала завтрак. Набрав номер Павлика, уехавшего по делам, Дарья тут же доложила о поведении и внешнем виде матери.

– Так сделайте ей кофе и яичницу, в чем проблема? – раздраженно ответил Павлик. – Она же не крушит зеркала и не бьет посуду!

– Вот это и странно, – пробурчала сиделка и поторопилась на кухню.

Вера Петровна вышла из ванной посвежевшей, пахнущей зубной пастой. Аккуратно села за стол, положив ногу на ногу, отделила ножом и вилкой кусочек яичницы, отхлебнула кофе.

– Где я была? – спросила она сиделку. – Сколько прошло времени? Я же собиралась заехать за рулонами ткани и поболтать с Натусей!

– Не знаю, Вера Петровна, – смутилась сиделка, – за последние пять лет, пока я у вас работаю, вы не ездили ни за какими рулонами. А с Натусей встречались, да. В тот день, когда сбежали из дома.

Вера Петровна посмотрела на Дарью как на сумасшедшую, но промолчала. Она поела, сложила посуду в раковину и подошла к окну. Май близился к концу, распахивая двери в грядущее лето. Птицы щебетали на ветках, голуби гурлили, собираясь кучками на откосах окон. Вера Петровна отчетливо вспомнила кормушку возле кафе на Третьяковке, в которой была попрана даже надежда на социальную справедливость. Воробьи пролезали сквозь прутья к корму, а голуби – нет. В голове возник образ молодого официанта Тимура, их нехитрый диалог. Потом она встала и направилась к своей машине. А что было дальше? Вот здесь память расставила ржавых капканов, преодолеть которые Вера Петровна уже не смогла.

– Хотите чего-нибудь сладкого? – спросила, стуча кастрюлями, сиделка. – Я буду готовить вишневый штрудель сегодня.

– Спасибо, пока не хочу, – ответила Вера Петровна. – Вы очень вкусно готовите, Дарья. А я что-то устала, пойду отдохну. И погладьте мне, пожалуйста, пеньюар, я оставлю его на стуле.

«Господи, нормальная баба, вежливая, добрая, – подумала сиделка, глядя ей вослед. – Неужели все это время притворялась, издевалась над нами?»

Вера Петровна же действительно сняла с себя пеньюар, оставив его в коридоре, и вернулась в спальню. Закрыла за собой дверь, легла на пол, залезла рукой глубоко под диван и нашарила ключи от своего «Лексуса». Как они там оказались, она не помнила, просто знала наверняка – ключи здесь. Совершенно точно нужно было сесть в машину и поехать. Куда? Куда-нибудь. На склад, за тканью, в ателье к Натусе. Надо было прорваться сквозь капканы памяти и выйти на свет. Барахтаться в мутном киселе сознания она больше не хотела.

Вера Петровна достала из шкафа первое попавшееся платье, надела его, поверх набросила пиджак, сунула ноги в балетки и решительно двинулась к двери. Напоследок стянула с зеркала какую-то темную тряпку, взглянула на себя и отпрянула от неожиданности. В глубине стекла