Копия Веры - Катя Качур

Глава 39

Нон-финито

Архип Мустакас действительно был взволнован и потрясен. Хотя полагал, что никто не заметил его священного трепета перед этюдом Васнецова. И трепет этот определялся не тем, что он увидел неизвестный доселе подлинник, а каким-то странным ощущением, что к нему в виде девушки-несмеяны пришла Божья весть. О чем, зачем – Архип пока не понимал. Он сидел над картиной, рассматривая каждый штрих. Однозначно, рука Васнецова. Характерный для Васнецова авторский пропуск, непрокрашенный задний план, когда мазок закончился и остался пробел, который автор использует как игру фона. Присущая художнику нон-финито – неоконченность в этюдах, брошенный фрагмент руки, недописанная листва. Типичная для Васнецова подпись красной охрой – буквы вязнут в краске, а значит, подпись была нанесена в момент написания картины, а не позже. Архип, глядя в микроскоп, увеличил первую «В». Без сомнения, васнецовская «В» с двумя выступающими хвостиками сверху и снизу. Причем, очень специфично для конца XIX века, мастер подписывал свои работы «Вик. Васнецов». Позже сказочные предреволюционные полотна он уже подмахивал как «В. Васнецов» или «Виктор Васнецов». Другое дело, зачем он вообще подписал этюд? Наброски, как правило, не подписываются… Но, может, он изначально планировал кому-то подарить «пробник» Веры? Архип навел объектив на красный слезник в глазу Мамонтовой. Черт, какая правдоподобная прорисовка. И бличок на носу по-васнецовски филигранен, не придерешься. И все же что-то Архипу не давало покоя. Он отправил Веру на рентген, и снимок не показал ничего непредсказуемого – отсутствие рисунка в нижних слоях (да кто делает рисунок на этюде?), холст второй половины XIX века, древесина подрамника того же периода, лак люминесцирует светло-зеленым оттенком, что говорит о его приличном столетнем возрасте. Равномерный кракелюр во всех слоях краски и грунта. Можно, конечно, отколупать фрагмент мазка и исследовать на газовом хроматографе – вдруг выявится нехарактерный для того времени пигмент или растворитель, – но этот вандальный способ разрушит и без того поврежденный красочный слой. Нет, Архип этого делать не будет. Тем более, если злоумышленник настолько владеет техникой Васнецова, он точно использует краски «Лефран и Буржуа», а бренд до сих пор выпускает их по технологиям полуторавековой давности. Мустакас лично писал запрос производителю и получил ответ: бережем традиции, делаем по старинным рецептам. Конечно, возможно, французы поменяли растворитель у двух-трех пигментов, но чтобы это понять, нужно расковырять всю картину и, по сути, ее уничтожить.

Архип третий день ходил сам не свой. Казалось бы, угомонись, подпиши экспертизу, получи деньги и гуляй с Полей по земному шару. Перед тобой истинный Васнецов. Но череп буравил раскаленный штопор, будто пытался расковырять костный покров и, как сквозь горло бутылки игристого, кометой выпустить наружу мозги. В этой Вере Мамонтовой был какой-то секрет. И в этом Васнецове был какой-то секрет. Ну же, эксперт, не души свою чуйку, она единственное, что ты развил за свою жизнь! Мустакас лежал ночью в постели с закрытыми глазами и представлял полотна художника: «Три богатыря», «Аленушка», «Бой Добрыни Никитича со Змеем Горынычем», «Воины Апокалипсиса», портрет Архипа Куинджи, автопортрет… В мгновение молния ударила Мустакаса в сердце, и он подскочил на кровати, схватившись за грудь. Автопортрет! На потолке, освещенном полной луной из окна, он буквально наяву увидел, как ложатся на бумагу штрихи углем. Как детская рука уверенно покрывает белый лист светотенями, как рождается под этой рукой портрет молодого художника, до одури похожий на оригинал. Техникой, линиями, дыханием…

– Господи, Павлик! – вскрикнул Архип и задохнулся. – Павлик! Только ты мог нарисовать такую картину!

Не дожидаясь утра, Архип вскочил, дрожащими пальцами схватил телефон и набрал номер Вени Чумакова. Они не общались больше десяти лет. Не виделись, не созванивались. Сонный недовольный голос на том конце трубки произнес несколько матерных слов и, наконец, выдавил: «Але».

– Веня, Веня, это Архип… – Мустакас всхлипывал и тяжело дышал.

– Архип? – удивился голос. – Мустакас? Да я твой номер давно удалил из книжки. Ты что, умираешь?

– Почти, Веня, – вибрировал Мустакас. – Ты мне очень нужен! Можешь приехать в центр экспертизы на Болотной набережной?

– Прямо сейчас? Ты ополоумел, два часа ночи. Я никуда не поеду.

– Ну давай с утра, пораньше, как только сможешь.

– Ну к девяти буду, – буркнул недовольный Веня. – Сладких снов.

Снов, ни сладких, ни горьких, Архипу сегодня уже не снилось. Он еле дожил до утра, ворочаясь с боку на бок. В семь часов принял холодный душ, пшикнул в глаза спрей от покраснения и отеков, наспех оделся и прыгнул в машину. В своем кабинете был уже за час до назначенного срока. Выпил кофе на голодный желудок, накапал под язык сердечных капель. Веня не опоздал. Ровно в девять дверь кабинета открылась, он вошел и, не здороваясь, сел на стул.

– От тебя дико несет корвалолом, – сказал он Архипу.

– Ты тоже сильно постарел, – огрызнулся Мустакас.

Они сидели так друг напротив друга, два институтских товарища, некогда борзых и куражных, а сейчас абсолютно седых, покрытых кракелюром морщин и возрастными пятнами цвета затонированных умброй холстов.

– Ну, здравствуй, – наконец, встал со своего кресла Архип и обнял друга.

Веня на минуту поддался нахлынувшему чувству, прильнул, похлопал товарища по спине, троекратно приложился губами к щеке, но затем осекся, отстранился и принял официальный вид.

– Давай без соплей, – сказал он. – Чего звал?

Архип молча открыл кофр, лежащий у него на столе, и развернул картину лицом к Чумакову.

– Что скажешь?

Лицо Вени преобразилось. Он закрыл рот правой рукой, а левой судорожно пытался достать очки из нагрудного кармана. Когда оправа была водружена на нос, Чумаков приблизился к Вере и провел пальцами по ее лицу, так нежно, как трогают любимую женщину после разлуки.

– Невероятно, – прошептал он. – Мой мальчик, мой сынок, мой маленький бог, как же ты талантлив!

Архип, содрогаясь от слов «мой сынок», перестал дышать, но через минуту взял себя в руки и тихо спросил:

– Это Павлик?

– Это Павлик, – кивнул Чумаков.

– Ты уверен? Не может быть ошибки?

– Без сомнения, – улыбнулся Веня, опрокидываясь в воспоминания, – ему исполнилось пятнадцать лет, он писал Веру у меня на глазах. Я стал свидетелем этого чуда. Я наблюдал за этим несколько часов…

– У него были закрыты веки? – спросил Архип, вспоминая, как Павлик периодически впадал в транс.

– У него были закрыты веки… А где ты взял эту картину? – спохватился Чумаков. – Долгие годы она лежала у меня в мастерской, потом, когда я переезжал, временно отдал кому-то на хранение. И все, она потерялась. Смотри-ка, валялась где-то на холоде,