Копия Веры - Катя Качур

Веня продолжал гладить Веру по щекам, шее, рукам, белому платью на груди. Девушка, казалось, вздрагивала от его прикосновения и тихонько рдела кожей. Мустакас почувствовал, что присутствует при какой-то очень интимной сцене.

– Отдай ее мне, Архип, – Веня поднял глаза на друга. – На хрена она тебе? Ну хочешь, я ее выкуплю.

– Выкупи. За два миллиона долларов, – съязвил Мустакас.

– Это ты сейчас так пошутил? – обиделся Веня.

– Это цена, которую заплатил за нее мой клиент на аукционе «Кристис», где картина была продана как подлинный этюд Васнецова.

Лицо Вени за минуту поменяло выражение от внезапного испуга до полного удовлетворения. Через гнев, отрицание, принятие и смирение.

– Браво, – наконец, вымолвил он. – Браво, Павлик. А кто продавец?

– Какой-то английский бизнесмен. Говорят, об этом писали в прессе. И на сайте аукциона есть.

– Я не слежу за прессой, – откинулся на спинку стула Веня, – мне последнее время не до этого. Вера тяжело болеет… Павлик сбился с ног… Но, впрочем, тебе до этого нет дела…

– Ты сказал, сбился с ног? – оторопел Архип. – Это образное выражение?

– Вполне себе прямое. Павлик тридцать пять лет назад встал с коляски. Красавец, умница, был женат. Странно, что ты об этом не слышал. Он очень популярен в наших кругах. Как копиист, конечно…

– А Вера? – сглатывая комок, спросил Мустакас.

– Серьезно? – недобро рассмеялся Веня. – Ты сейчас спросил о Вере? Его величество решило поинтересоваться судьбой бывшей жены, которую он бросил с больным ребенком?

– Не глумись надо мной, прошу. Я только и думаю об этом на закате жизни.

– Вере очень плохо, – смилостивился Чумаков. – Пятнадцать лет назад она попала в аварию, и у нее помутился рассудок…

– Я недавно видел женщину, похожую на Веру. Она рылась в помойных баках и собирала пустые стаканчики…

– Это была наша Верочка…

– Боже, как я виноват перед ними… – Мустакас отвернулся к окну, чтобы Веня не видел его слез.

– Все в твоих руках, – сухо ответил Чумаков. – Ты можешь увидеться с Павликом и поговорить.

– Нет. Нет! – замахал ладонями Архип. – Я не могу. Я не смогу. Иди, Вень. И прошу, не говори о нашей встрече. Пусть считает меня подонком.

– Ты и есть подонок, – беззлобно ответил Чумаков и ушел, хлопнув дверью.

Архип вновь склонился над картиной и, как Чумаков, потрогал Веру пальцами. Нащупал трещины лака, его шершавость, его истончения и проплешины в некоторых местах. Ну да, художники, как правило, не покрывали этюды толстым слоем лака, а зачем? Так, подмахивали слегка поверх высохшей краски. Гениальная подделка. Учтено все, до мельчайших деталей. И ведь ненамеренно! Без жажды наживы! Просто следуя врожденному чутью, тончайшей вибрации, на которую были настроены антенны его мозга. Сынок. Мой сынок. Архип вспомнил эти слова в исполнении Вени Чумакова и грустно улыбнулся. Павлик по-прежнему оставался в надежных любящих руках…

Вечером Мустакас-старший пришел к Поленьке, но она задерживалась в школе. Дома уже были Денис с Ириной. Они легко поужинали суши из японского ресторана и выпили белого вина. Пока Ира готовила сладкий стол на кухне, Сидоренко взял под локоток тестя и отвел его в комнату.

– Пап, ну че? – Денис поигрывал полупустым бокалом в руке. – Прошла неделя, а ты молчишь, как партизан?

– Ты о чем? – хитро прищурился Архип.

– Ой, какие мы непонимающие! – покачал головой Денис. – Архип Георгиевич, не канифольте мне мозги! Где экспертиза на картину?

– На какую картину?

– Ах, ну да, давайте поиграем в игру перед чайной церемонией. Мой ход: на подлинник Виктора Васнецова «Девушка с кленовой веткой». Теперь ваш ход!

– Это подделка, – просто ответил Архип.

Денис дернулся, будто его подрезали лассо, вскинулся руками и выронил бокал на пол. Осколки со звоном разлетелись во все стороны, у ног задрожала лужица «Шато Лафит».

– Пап, ты совсем охренел? Так и до инфаркта недалеко. Что за идиотская шутка?

– Это подделка, Динь, – пытаясь не попасть тапком в стеклянные брызги на полу, повторил Мустакас. – Блестящая, филигранная подделка.

– Да как же так? «Кристис» же все документы приложил. Там до фига всяких экспертов, там даже некий Петр Шлессельман, известный знаток, его фамилия под кучей подлинников стоит!

– Петя Шлессельман! – внезапно захохотал Архип. – Ты серьезно? Да если бы я знал, что экспертиза подписана Петей, я бы с закрытыми глазами сказал, что это паль! Это же Петька Рыжий, наш маргинальный реставратор, он стольким свои фейки втюхал!

Денис, покрытый бисеринками пота, осел в ближайшее кресло и сделался малиново-красным.

– Динь, ты че? Е-мое! – испугался Архип. – Что случилось? «Скорую»?

Сидоренко слабо помахал ладонью, давая понять, что «Скорая» не нужна. Архип побежал на кухню за Иркой, та принесла таблетки от давления и впихнула мужу в рот.

– Ирк, уйди, родная, – отослал ее Денис, – мы с папой тут проблемы решаем.

Архип обмахивал зятя рекламным журналом и беспрестанно прикладывал ладонь к его лбу, будто бы это имело какой-то целебный эффект.

– Динь, ну ты че? Так расстроился, да? – суетился тесть. – Ну эка невидаль, кому-то продали подделку. Первый раз, что ль?

Денис, из ярко-малинового сделавшийся клубнично-розовым, схватил Архипа за ворот рубашки и грубо притянул к себе.

– Папа, – тяжело дыша ему в ухо, отчеканил Сидоренко. – Неважно, что там с картиной на самом деле, ты должен заверить ее как оригинал.

– Я не могу этого сделать, Денис, – отпрянул Мустакас. – Я рискую своей безупречной репутацией, своей работой, своим именем, наконец!

– Папа. А я рискую жизнью. Ирка рискует жизнью. Поля рискует жизнью, – соврал Сидоренко. – Ты многого не знаешь. Это я виноват, я впутал тебя в это дело, – он смягчился и погладил тестя по руке. – Но картина будет подарена одним частным лицом другому частному лицу. Оба – абсолютные дилетанты в искусстве. Уверяю тебя, она нигде не всплывет, и имя твое никогда не будет засвечено. И потом – все же за нее дают немалый гонорар.

– Но я не продаюсь! – оскорбился Архип.

– Все мы продаемся, папа, – вздохнул Денис. – Одни дешевле, другие – дороже. Ты же умный. Ты же мудрый. Ты же любящий отец, дед. Сделай это ради нас всех…

* * *

Ночью Архипа мучили кошмары. Ему снилось, что он мчится, прикованный к коляске, по бесконечной подъездной лестнице. Пролеты летят за пролетами, площадки за площадками, по бокам свистят двери квартир, из которых высовываются головы соседей и кричат ему: «Урод! Черепан! Сдохни!» Он пытается вырваться, барахтает руками и ногами, но позвоночник не гнется, словно спаянный со спинкой инвалидной коляски. Впереди окно – грязное немытое окно, за которым бушует июль. Он хочет вырваться в этот июль, хватает ртом спертый подъездный воздух и несется прямо на