Копия Веры - Катя Качур

практически лег грудью на стол эксперта, – можете не говорить об этом прессе? На кону моя репутация, мое честное имя. Давайте просто замнем это дело. Скажем, например, что картина поехала гастролировать по стране, а потом потерялась.

Александр откинулся в кресле, и в лице его появилось смятение.

– Знаете, дорогой Виктор Иванович, не вовлекайте нас в чужие игры. Мы, конечно, благодарны вашему порыву подарить нам картину, но Третьяковская галерея – серьезное учреждение. Мы громких заявлений в прессе не делали и теперь вынуждены на все запросы СМИ сказать правду: картина является копией. Всего доброго.

Виктор Иванович шел по Лаврушинскому переулку к своей машине, высоко подняв воротник куртки и держа под мышкой черный кофр с копией Веры. Ему было физически плохо: от боли разрывалась голова, тошнило, болел желудок, жгло в области горла. Мерзкий дождик накрапывал на редеющие волосы, левая щека ныла от удаленной накануне бородавки. Он горел ненавистью. Он готов был своими руками придушить художника, который обвел всех вокруг пальца, как лохов. Он представлял себе прожженного хитроумного мужика, ехидно орудующего кистью и гвоздодером. Кто бы мог подумать, что, отбивая себе молотком нежные пальцы, десятилетний мальчишка-колясочник вколачивал эти чертовы гвозди в старинную древесину? Просто потому, что был любопытен. Просто потому, что любил Васнецова. Просто потому, что хотел нарисовать Веру – верящую в него, в отличие от всего остального мира. Честных было этого не понять. Но он отчетливо осознавал: над ним посмеялись. Впарили подделку взамен на разрешение оставить в заповеднике дом. Выставили посмешищем перед всей страной. Он сел в машину, со злостью бросил кофр на заднее сиденье и приказал водителю трогаться. Сам же набрал телефон Барбакина и, услышав в трубке его голос, прошипел, как разъяренная кобра:

– Я тебя уничтожу, подонок… Я подам на тебя в суд… Этот дом больше никогда не будет тебе принадлежать…

Затем Честных примчался в мэрию к Сидоренко и устроил истерику прямо в приемной перед секретаршей. Он молотил кулаками в закрытую дверь кабинета и изрыгал проклятья. Наконец дверь открылась, Денис выпустил посетителя и холодным тоном пригласил чиновника войти. Честных вылил на него ушат помоев, обвинив в особо крупном мошенничестве и сговоре с Барбакиным.

– Ты думаешь, падла, – кричал он, – я не понимаю, что это вы сначала пытались давить на меня через мэрию, вы угрожали жизни моим внукам, а потом решили пойти другим путем! Обменять дом на подделку!

– Сильно ты меня обидел, Виктор Иваныч, – скорбно вздохнул Денис, вклинившись в паузу между ругательствами. – Я думал, мы – друзья, а ты решил все с больной головы на здоровую перевалить. А не хочешь вспомнить хронологию событий? Это ты влюбился в картину и решил заполучить ее на халяву. Ты умолял меня организовать обмен Васнецова на твою вонючую подпись под документом. Вспомни! Барбакин вообще не хотел ее отдавать. Сколько ты его уговаривал! Кто же знал, что картина – фейк? Ты документы «Кристис» видел? Ты независимую российскую экспертизу видел? Ты видел стоимость этюда на сайте аукциона? Вот кто действительно попал в этой ситуации, так это наш Антон Андреич. Столько бабла отвалил. А ты-то че? Ты чем рисковал?

– Именем своим честным! – Честных дал петуха, переходя на писк, и потряс пальцем над головой.

– Нет у тебя никакого имени, – язвительно прошептал Сидоренко. – Ты всегда был шавкой и шавкой останешься. Славы захотел? Решил подарить картину Третьяковке? Похвально. А че ж ты не сделал это по-тихому, благородно. Кто поднял всю прессу, а? Кто светил своей жирной рожей на всех каналах, а? Куда ни ткни – везде Виктор Честных дарит музею картину! Каков красавец! Заварил кашу – вот и расхлебывай теперь сам! Но знай, ты мне больше не друг и помогать я тебе не буду!

Честных вышел из мэрии оплеванным. Поняв, что с Сидоренко как с гуся вода, и здесь прав, и здесь прав, он решил-таки еще раз выместить свой гнев на Барбакине. Ворвавшись в его приемный кабинет и вышвырнув за шкирку очередного несчастного шизофреника, Честных бросил кофр с картиной на кресло и заплевал ядовитой слюной стол и лицо врача. Чиновник буквально харкал на глаза и щеки Антона Андреевича давнишнюю недолеченную мокроту и убеждал, что если не отнимет дом законом, то просто его сожжет. Обладая не столь устойчивой психикой, как Сидоренко, Барбакин схватился за сердце и упал в обморок. Удовлетворенный Честных вышел из кабинета, хлопнув дверью, и буркнул секретарше, что «ее босс, кажется, сдох». Но босс не сдох. Через минуту он поднялся и позвонил Денису.

– Как же так, голубчик? – дрожащим голосом спросил психиатр. – Дом я потерял. Кто же мне вернет деньги? Вы хотя бы отдайте долю, которую я вам выплатил в качестве гонорара?

– Дорогой Антон Андреич, – голос Сидоренко был чист и светел. – Я вам очень сочувствую, правда. Но я выполнил свою нелегкую работу. Разве вы возвращали деньги пациентам, которые умерли или которых вы так и не избавили от паранойи? Разве вы вернули деньги моему протеже Павлу Мустакасу, матери которого хуже день ото дня? Нет. Потому что вы сделали свою работу. Так же и я. Я не виноват, что мой тесть, высочайший эксперт, ошибся. А до этого ошиблась целая плеяда экспертов «Кристис». А вот на «Кристис», кстати, вы и подавайте в международный суд. Я вам в этом помогу.

Осознав, что Денис юридически неуязвим, а стребовать денег с «Кристис» абсолютно нереально, Барбакин опустился в кресло и размешал в стакане с водой пачку нейролептиков. Он понимал, что мучиться будет недолго – от двадцати таблеток быстро остановится сердце. Но все-таки мысль о том, что в этой ситуации он оказался крайним – беззубым терпилой, безвольной овечкой, – выворачивала наизнанку. Он хотел, чтоб кому-то было еще хуже. Он жаждал кого-то уничтожить, над кем-то надругаться. И он понял, кто станет его жертвой. К этому времени подоспела «Скорая», которую вызвала секретарша. Барбакину померили давление, вкололи дибазол и посоветовали не утруждать себя мыслями. Как только врачи погрузились в машину с красными крестами, Антон Андреевич встал и шаткой походкой направился к своему автомобилю. Был вечер, Москву сковали пробки. Барбакин выставил навигатор до центра экспертизы на Болотной набережной. Ехал неспешно, прокручивая в голове каждое едкое слово, которое скажет обманщику Архипу Мустакасу. Вероятность того, что его пациент окажется на рабочем месте, была невелика. Но, к своему горю, Архип оказался в мастерской. Антон Андреевич попросил охранника провести его к главному эксперту. Архип как ни в чем не бывало пожал руку психиатру и пригласил его в тот же