Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Доктора сидят по соседству. Что до нас – то мы маляры».

Перевод А. Кроткова

Баллада о долголетии

В цирюльню к Джо вчера зашёл – лови и постигай! —

А там – балбес и балабол, зелёный попугай.

«Ты рррогоносец!» – голосил он, не жалея сил.

«Уймись, зараза, и заткнись!» – его я попросил.

А он, упрямый правдорез, по жёрдочке скользя,

С такой угрозой в душу влез, что вытерпеть нельзя:

«До сотни лет – учти, урод, – живёт наш птичий род.

Я буду жить и не тужить, а ты – наоборот.

Я мирно семечки лущу – то мой насущный хлеб,

Кудахтаю и верещу; твоя дорога – в склеп.

Безмолвен, туп, холодный труп – ты прорастёшь травой.

Сижу, клюю жратву мою; ты станешь сам жратвой».

«Поди ты прочь и не пророчь! А я ещё не плох.

Клянусь – с тобою разберусь, чтоб прежде ты подох.

Пять фунтов, Джо! Купюра – вот, хрустяща и свежа.

Я птичью речь прошу пресечь при помощи ножа».

А Джо: «Наличность мне нужна, и деньги взять не срам;

Пять фунтов – славная цена, но резать будешь сам».

Я птицу чёртову забрал в свой загородный дом,

Все то, что он бубнил и врал, я выносил с трудом.

Я нож достал – он в позу встал: мол, клювом долбану!

Ну, коли так – держись, дурак: сейчас башку сверну!

«Братоубийца! – он орёт. – Поэт, ты попке брат,

Когда рифмуешь кровь-любовь по сорок раз подряд!»

«Похоже, так. Ты не дурак. Ты, я – два болтуна».

Премудрость попугайская вдруг стала мне видна.

Как мне приспичит сочинять – он мигом тут как тут;

Мы с ним вдвоём слова куём – глядишь, стихи текут.

Вот пара строк – он мне помог сварганить их за час,

Он без чернил их сочинил – и кто поэт из нас?

Он лепит рифмы, льёт слезу лирических длиннот,

А я лишь семечки грызу, да знай пишу в блокнот.

Век попугая – сотня лет (так утверждает миф),

И мне его не пережить, покуда сам я жив.

И я бегу в дурном кругу, болтаюсь на миру,

Улучшить мир я не смогу – от скукоты помру;

Вниз головою я вишу – и направляю взгляд

На то, как человечий род творит из рая ад.

Приди Спаситель в этот ад – ему признанья нет,

Весь мир откатится назад на пару тысяч лет.

Будь проклят тот, кто весь свой век на жёрдочке сидел,

И ничего не сотворил для поправленья дел!

Пускай мой стих уныл и вял – на это мне плевать,

Да я бы лучше дуба дал, чем зряшно куковать!

Коль ты поэт – пиши, слагай, и верен будь стиху,

А не скрипи, как попугай, что сыплет шелуху!

Пернатый друг, кормись из рук, дели со мной нору,

И плюй в тетрадь, и на пол гадь – не бойся, подотру.

Ведь я всего лишь человек, прожил – и был таков.

На кой мне сдался птичий век длиною в сто веков!

Перевод А. Кроткова

Материнство

Влюбился Квадрат – он был простоват —

В красоточку Треуголку;

Она флиртовала, но все не давала

Надежды ему – что толку?

А он не боялся, он размечтался:

Да что там ругань и ссоры?

Сестричек и братиков, милых Квадратиков

Мы с ней нарожаем скоро.

Он мыслил лирически, планиметрически —

Но вскоре понял, что глуп:

Лощен, фатоват – не то что Квадрат —

На сцену явился Куб;

Он был отважен, объемен и важен,

Сразил Треуголку-дуру,

Она задрожала и заобожала

Натуры его кубатуру!

Квадрат наш бесится, хочет повеситься —

Любовь украли, о Боже!

А везунчик Куб, напорист и груб,

С Треуголкой – на брачном ложе.

Квадратовы шашни – то день вчерашний,

Хоть был он страстен и верен.

Она рожает и обожает

Пирамидок – ведь мир трехмерен.

Перевод А. Кроткова

Целомудренная Элис

Пять дочек мама родила, но всех не сберегла она;

Я младшей, слабенькой была – а жить осталась я одна.

В глаза мне мама день-деньской глядит то злобно, то с тоской.

Восьмой десяток ей уже, и мне немало – сорок три,

И так прескверно на душе, и сердце рвется изнутри,

А люди на язык остры – твердят: «Ну прямо две сестры!»

Ужасно горько мне, но я скажу вам эту правду все же:

Старушка-матушка моя – на вид куда меня моложе.

Я с ней в согласии живу, но дайте волю – разорву!

У мамы вольная натура, что скажет-вложит – то не вынешь:

«Ты слабовольна, просто дура, ты в девках проторчишь и сгинешь,

Тебе бы дома все сидеть да на старуху-мать глядеть».

О, жалость – горькое питье; его я выпила до дна;

Свое нелепое житье весь век влачить обречена;

Давно я маму прокляла: зачем меня ты родила!

Будь проклят день и проклят час, когда явилась я на свет;

Я удивлю весельем вас, когда узнаю: мамы нет.

Она не вечная особа; ужо спляшу на крышке гроба!

Едва раскроет рот она – я становлюсь тупой и злой;

«Бедняжка Элис все одна!» – и настроение долой.

Она бодра, а мне – что плеть: кой черт нудит меня жалеть!

Мы с нею об руку идем, тихонечко и не спеша,

И весь народ бубнит кругом: «Ах, как та пара хороша!»

Не разлучаемся мы с ней