Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

И вдруг устал я, захандрил – бродяжить не могу,

И в старый Лондон поспешил, к родному очагу.

Я пыль дорог с лица отёр, пошёл в знакомый бар,

Где с кружкой пива – репортёр из ежедневной «Стар».

«Привет! Садись, бродячий пёс! Порассказать что есть?

Давно ли чёрт тебя унёс, и вот ты снова здесь!»

«За это время повидал я много разных стран —

И Саравак, и Самарканд, Гонконг и Кордофан,

Венесуэлу и Тибет, Гуаякиль, Пекин,

Москву, Париж и Назарет, Багдад, Рангун, Бенин;

Моря я видел всех цветов, и острова в цвету,

Я все широты пересёк, любую долготу;

На Чимборасо я влезал, я видел Чёртов Мост,

На Канченджанге я стоял, рукой касаясь звёзд;

Я видел Тибр и видел По, я видел Белый Нил,

По Брахмапутре, Хуанхэ, по Амазонке плыл…»

А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!

Я этот твой большой загул одобрить не могу.

Похоже, мы идём ко дну, кругом сплошной обвал,

Взгляни, тупица, на страну – ты много прозевал!»

По нищим землям кочевал я в простоте святой,

По-братски хлеб я преломлял со всякой сволотой;

Со мною всюду был мой Бог; измучась и сомлев,

Взывал к Нему в пыли дорог и ведал Божий гнев.

Но Джобсон, что торчит в пивной все ночи напролёт,

Мне говорит, что я дурной; похоже, он не врёт.

Да, Джобсон – лев газетных драк, горжусь я дружбой с ним.

А я – бродяга и чудак, мне век не стать другим.

Перевод А. Кроткова

Безотцовщина

Должна была родить вот-вот;

Казалось мне тогда:

Дитя – мой враг, и небосвод

Темнеет от стыда.

Увидев сына, прокляла

Я ненависть свою.

Сынок, ты ангел! Жизнь светла,

Как будто я в раю.

Кто твой отец – мне дела нет,

Про то не стоит знать;

Ты мне отрада, счастье, свет;

Я не жена – я мать.

У нас фамилия одна

По праву естества;

Ни перед кем я не должна

Отстаивать права.

Я человека родила —

То выше, чем обет

Законных жён, чья жизнь ушла

В бездетный пустоцвет.

Живу довольна и горда,

Не сломлена судьбой;

Сын – крепкий парень, и всегда

За честь он примет бой.

В успех спрядется жизни нить,

И славен станет он —

Не смогут сына пристыдить,

Что во грехе рождён.

Грянь, век божественных свобод,

Где нет любви святей;

Восславят материнский род,

Приветят всех детей.

Едва ли сможет отмереть

Священность брачных пут —

Но высшим благом будет впредь

Наш Материнский Труд.

Перевод А. Кроткова

Как Бесси захворала

Говорю жене: «Эй, подруга! Ты смурная. Что на уме?»

А она мне: «Сэм, твоя правда – что-то вылезло на корме.

Чирей – вроде тех, что у Иова… Очень больно – ни встать, ни сесть».

Говорю: «Ты сходи в больницу – покажи докторам всё как есть».

А она: «Ой, Сэмми, неловко – это ж задница, как мне с ней?»

Говорю: «Не боись – доктора видали виды и пострашней».

И жена приоделась со вкусом, и в больницу пошла с утра;

И в приёмном покое спросила кабинет, где сидят доктора;

Поискала, нашла, постучала; «Заходите!» – ей говорят;

Там доктор – молод и ладен, в белом с макушки до пят.

Говорит она: «Доктор, гляньте: вылез чирей – больно, хоть плачь;

Сэмми, муж мой, сказал, что с чирьем справится только врач».

Покраснела, собравшись с духом, и юбку свою задрала.

Поглядел с удивленьем доктор на эти её дела

И сказал (а говор шотландский): «Верно, чирей-то будь здоров!

Вам к О’Нилу, профессору, надо – он учёней всех докторов,

И большой знаток этой хвори. Вас он вылечит за два дня.

Рад служить. Не благодарите. Скажите, что вы от меня».

Но жена сказала спасибо – был доктор ужасно мил;

Пошла, кабинет отыскала с табличкой «Профессор О’Нил».

Расхрабрилась и постучала; «Заходите!» – ей говорят;

Там мужчина, важный и толстый, усы и белый халат.

«Будьте так любезны, профессор, повнимательней поглядеть:

Чирей вылез на стыдном месте, так болит – не могу сидеть».

Покраснела она, как свёкла, и поспешно открыла тыл,

И профессор сказал: «Верно, чирей – он вам здорово досадил».

Принахмурился, пригляделся, нацепил большие очки

И сказал: «Да, болячка злая! Чай, сидеть совсем не с руки.

Вам бы надо к хирургу Хойлу – то надёжнее, чем ко мне.

Я смекаю: распухло сверху, а нарыв-то сам в глубине».

И жена сказала спасибо: доктор знающий – сразу видать,

И бегом она побежала хирурга Хойла искать.

У дверей его кабинета забоялась она слегка,

Но подумала: «Он же доктор. И чего это я робка?»

Моя Бесси – баба что надо. Постучала. «Войдите!» – в ответ.

И вошла она в преогромный и совсем пустой кабинет.

Там старик учёного вида, не сидит – стоит в полный рост.

«Будет резать!» – думает Бесси, и дрожит как овечий хвост.

Говорит: «Извините, доктор; я, право, и слов не найду;

У меня здоровенный чирей вскочил на самом заду».

Задирает юбку и кажет. А профессор такой чудак —

Удивлённо глянул на чирей, покраснел, как варёный рак,

Добросовестно присмотрелся, поглядел вблизи и вдали,

И сказал, пожавши плечами: «Вы в больницу в пору пришли,

Чирей надобно вскрыть, конечно – от него вам ни лечь, ни сесть.

Но такое тонкое дело доктора должны произвесть.

В этой части больничного зданья починка-ремонт –