Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

То за уши покусывал, тащил за воротник,

То пробовал поддеть его рогами за подмышки,

Но силы все истратив, головой совсем поник.

Не знал Мурло, остаться ли, бежать ли за подмогой,

Как вдруг послышался вдали гудок и стук колес.

И сердце вмиг охвачено отчаянной тревогой:

По рельсам приближался к ним пыхтящий паровоз.

Другой упал бы в обморок иль наутек бы кинулся,

Но не таков Мурло наш, он козел, а не овца!

Пускай дрожат поджилки – но с места он не двинулся,

Решившись Пэту Кейзи быть верным до конца.

Он грудью встретит мчащее гремящее страшилище,

Затопчет, забодает, опрокинет, загрызет,

Хвоста он не покажет, не сдастся этой силище,

Погибнет с честью с Пэтом вместе иль его спасет!

Геройского козла, друзья, представили вы ясно?

И как кондуктор в ужасе воскликнул: «Ох, беда!»?

– Ужасно! – Нет, прекрасно! Хоть на рельсах спать опасно,

Но жив наш Пэт, и жив козел и счастлив как всегда!

Вся троица мне встретилась в аллее накануне:

Счастливчик Пэт, которому по-крупному свезло,

А рядом с миссис Кейзи, что была когда-то Руни,

Рогатый, бородатый член семьи – козел Мурло.

Полны недоумения, вы ждете в нетерпении,

Чтоб я во всех подробностях скорее объяснил,

Как к ним пришло спасение в последнее мгновенье,

И случай неминучую беду остановил.

Козел в такой напасти свисающий из пасти

Взметнул обрывок шали, чтоб он бросился в глаза.

Ведь цветом ал, на стоп-сигнал он был похож отчасти.

Его увидев, машинист НАЖАЛ НА ТОРМОЗА!

Перевод А. Петровой

Морской бродяга

Когда случится разменять седьмой десяток мне,

Куплю я лодку и пущусь в далекий путь на ней —

Искать безлюдный островок в неведомой стране,

И мирно там, хвала богам, прожить остаток дней.

Я так устал от суеты бессмысленной и злой,

А там, на залитом теплом волшебном берегу,

Я научусь не прятать чувств и, просветлев душой,

С волненьем каждую зарю приветствовать смогу.

И будет лебедю под стать мой белоснежный дом,

Средь пенья волн и буйства роз в раздумья погружен,

И мед кротоновой листвы смешается с вином,

И пламя огненных дерев рассыплется дождем;

И будет надо мною власть лишь ветра и воды,

И там, в невиданных садах у времени гостя,

Я буду пить из родника и собирать плоды,

Неискушенный, как дикарь, беспечный, как дитя.

Мне жалкой выдумкою жизнь казалась до сих пор,

Тщетою загнанных сердец, сомнительных побед,

Богатство, слава и успех – безрадостный набор,

А мне б домой, где остров мой, мечты и тихий свет.

И я из памяти сотру свою тоску и страх,

Прозреньем горд, стряхну за борт и боль, и нищету,

Рожденным заново явлюсь в тех сказочных садах,

И стану жить с собой в ладу, и душу обрету.

Седьмой десяток разменять я с радостью готов,

Я верю, лучшая пора еще не прожита,

И я сожгу свои стихи во имя островов,

Чья тишина таит восторг и где живет мечта.

И мир оставив за спиной, махну друзьям рукой,

Пускай они разделят все, что я успел скопить,

И я останусь наконец наедине с собой,

И у Природы на груди постигну счастье жить.

Перевод И. Голубоцкой

Джобсон из газеты «Стар»

В пивной темно, да глаз востёр: там, опершись на бар,

Сидел сам Джобсон – репортёр из ежедневной «Стар».

«Входи, садись, шатущий чёрт, загни о сём о том!»

«Я не могу – спешу на борт: мы в Триполи идём.

Сойду в Трабзоне на причал, увижу Тимбукту —

По карте долго изучал я эту красоту.

Схвачу удачу за подол, полмира истопчу,

Пока конец мой не пришёл – романтики хочу!»

А он над кружкою зевнул и пробурчал: «Угу!

Садись со мной, упрямый мул, глотни, пока на берегу».

Дружок мой Джобсон – репортёр, приют его – нора;

Пронырлив, ловок и хитёр; он – лиходей пера.

Он зол и крут – богатый люд бичует только так,

А сам сидит – спроста глядит, скромняга и бедняк.

Он знает всё, что надо знать; шустрит и прёт, как лось;

Он должен людям рассказать, Что-Где-И-Как-Стряслось.

Он слышит всё, что на слуху, и оба уха он

Всегда вострит на Чепуху, Которой Мир Сражён.

Там революция грядёт, там свергли короля…

А Джобсон курит, пьёт, плюёт и гонит тра-ля-ля.

Мы почесали языки, по всем делам прошлись;

Усмешки злые угольки в глазах его зажглись.

Он плёл мне про больших людей – я с ними незнаком,

И вообще держал себя со мной, как с простаком.

Он первосортный строчкогон, ему на всё плевать,

Всех властных мира любит он издёвкой поливать.

Я попрощался кое-как; он кинул хитрый взгляд:

«Ты, братец, попадёшь впросак – попёр такой расклад!

Запахло жареным вокруг, правительству хана;

Гляди – пропустишь, старый друг, лихие времена!»

Я был горячий, молодой, изведал все пути,

За путеводною звездой я поспешал идти.

Пять лет без малого бродил сплетеньями дорог,

И вольный светлый путь манил – сойти с него не мог.

Луна плыла меж облаков; ложились тени ниц

От храмов, башен, городов, мечетей и гробниц;

Я брёл с высот, где воздух жжёт, сквозь дикий горный мир

В далёкий край – глухой Китай, в таинственный Кашмир;

С тропы, ведущей прямо в ад, я не желал свернуть,

И на верблюде, как номад, спешил в опасный путь;

Я всё изведал, всё узнал; я забредал в края

Заблудших Душ – и миновал их, жалость не тая;

Я смерть лицом к лицу видал, во прах низвергнут был,

От жажды