Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Сей муж блажной порвал с женой, дабы не ведать срама…

Открою дверь, едва, поверь, отыщешь ты Адама.»

И старожил побрел, уныл, вдоль старческого строя,

А стервецы, как близнецы – единого покроя.

Но все же он со всех сторон их оглядел упрямо,

Увы, никак не мог, бедняк, найти меж них Адама.

Беда, но тут воскликнул плут восторженно: «Идея!»

И сей же час – в который раз на поиски трофея.

Сказал Петру: «Я не совру, набегавшись до пота,

Что, ваша честь, мой – номер шесть. Распахивай ворота!»

«Ты погляди… Ну что ж, входи», – ответил Петр сердито —

«Как ты сумел двенадцать тел просеять через сито?»

«Я, как дурак, и так, и сяк смотрел на эти рожи,

А после – бум! – пришло на ум взглянуть, куда негоже.

Я – старожил, видал ловчил, так просто не наколешь:

Стоит толпа, но нет пупа из всех у одного лишь».

Перевод Ю. Лукача

Баллада о гробнице Ленина

Это слышал я в баре у Кэйси:

Савецкаво парня рассказ,

Что свалил с Лубянки для горькой пьянки,

И сумел добраться до нас,

От кровавой звезды уволок во льды

Шрам да выбитый глаз.

Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом,

Словно крысы, входя – ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом.

Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть:

Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть.

Серые стены Кремля темны, но мавзолей – багров,

И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров».

Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак, и табу:

Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу.

Доктора в него накачали смолу – для покоя людских сердец,

Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей – конец.

Но я, тавариш, нынче поддал, и открою тебе секрет,

Я своими глазами это видал – других свидетелей нет.

Я верно служил Савецкай стране – чекистом и палачом,

Потому в живых оставаться мне все одно не дадут нипочем;

Тех, кто видел такое – не оставят в покое, будь сто раз себе на уме,

За это дело только расстрела я дожидался в тюрьме.

Но сумел сбежать, а в себе держать больше тайну я не могу,

Бородой Ильича поклянусь сгоряча, разрази меня гром, коль солгу.

На Красную площадь меня занесло – поглядеть на честной народ,

На всякое Марксово кубло, что к Мавзолею прет:

Толпится там москаль, грузин, туркмен, татарин-волгарь,

Башкир и калмык, латыш и финн, каракалпак и лопарь,

Еврей, монгол, киргиз, казах; собравшись из дальних мест,

Толпа стоит со слезами в глазах, этакий ленинский съезд.

Сколько лет прошло, а их божество закопать еще не пора,

Они – будто плакальщики того, кто умер только вчера.

Я видел их, бредущих в тоске – кротко шепча слова.

У меня, понятно, плясала в башке – водка, стакан или два.

Шла, как всегда, людская чреда, обыденная вполне,

Но с трудом в этот миг удержал я крик, ибо призрак явился мне.

Да, меня отыскал этот волчий оскал: таков был только один,

Никто иной, как зарезанный мной князь Борис Мазарин.

Ты не думай так, что мне б не в кабак лучше пойти, а к врачу,

У алкаша тоже есть душа, я спиртом ее лечу.

Без выпивки мне забыть не дано служение делу зла,

За мной бегущие, как в кино, лица людей и тела.

Но страшнее всех этот черный грех, позабыть я пытаюсь зря,

То, как был убит Борис Мазарин, верный слуга царя.

Его, дворянина, мы взяли врасплох: нам повезло однова.

И мать, и сына, и дочек всех трех прикончили мы сперва;

Мы пытали его, твердя – «Говори!», а он молчал: ишь, каков!

Тогда мы распяли его на двери остриями грязных штыков.

Но он с презрением бросил нам: «Чертово шакальё!

Сто к одному вас я возьму, сгину за дело своё!»

И я задрожал, и ему кинжал в глотку воткнул до конца,

Чтоб затем, в тюрьме, утопить в дерьме готового мертвеца;

Конец казаку, да и всей родне, и они б воскресли навряд…

Только князь шагает прямо ко мне, и местью глаза горят.

(Может, это бред, может, пьяный вздор моей головы дурной?)

Так я увидал мерцающий взор человека, убитого мной.

И в огне его глаз я прочел приказ, он короток был и прям:

Безвольный, тупой, я слился с толпой, скорбно ползущей к дверям.

Не знаю, реален он был иль мним, но строго за ним в аккурат —

Все шел я за ним, все шел за ним, и скоро вошел в зиккурат.

Там свет всегда холоднее льда, и дует вечный сквозняк.

Спотыкаясь, в поту, как в пустоту я сделал по лестнице шаг.

Я кричал бы, да горло сухостью сперло и, его не найдя руки,

Подумал – нет, уж какой там вред способны творить мертвяки!

Увы, надеждам моим вопреки, он сам нащупал меня,

Плечо мое зажала в тиски костлявая пятерня.

Не казак удалой, а череп гнилой, проломлен высокий лоб…

Вот и зал, где Ленин лежал, нетленен, всунут в хрустальный гроб.

Ступив за порог, я все так же не мог ни вырваться, ни упасть:

Будто клешня вцепилась в меня его ледяная пясть.

Вспоминать не хочу, как к Ильичу мы подошли наконец,

Жестом недобрым к собственным ребрам вдруг потянулся мертвец,

Затрещала рубашка, кости хрустнули тяжко, а потом единым рывком,

Из груди, смеясь, выхватил князь сердца кровавый ком…

Кабы просто ком бы!.. Как выглядят бомбы – я узнал на своем веку.

А