Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Какой тебе я «мракобес», уймись прошу, старик.

Была похожей борода, он бороду не стриг.

Блестел атлас волнистых влас на белизне ланит,

Глаза горят, он, ликом свят, любого приструнит.

Хенк шел, и чуть не плакал я, был каждый уязвлен,

Как будто Хэнк теперь судья и нас осудит он.

Он к палачу, я не шучу, прошел спокоен, строг.

Пусть черт побрал, коль я соврал – он был как будто бог.

Попа трясет, холодный пот стирает он платком,

Шериф по высохшим губам проводит языком.

Казалось, смертник говорит, «Узри, со мною Бог.

И нынче же я попаду в божественный чертог.

Ужель не счастлив! Я простил любому всякий грех;

Во искупленье уходя, я возлюбил вас всех».

И так стоял, он казнь приял, и смертью смерть попрал.

Я выдох задержал, когда он крест поцеловал.

Улыбка скрылась, в капюшон опущенный нырнув;

Петлю накинули, слегка веревку натянув.

Сперва кивок, затем рывок и Хэнк… от нас ушел,

Веревка дергалась чуть-чуть, поскольку груз тяжел.

Но вот веревка не дрожит, всё стихло, как в гробу;

Так Хэнки-Финн, мой побратим, свою стяжал судьбу.

Стяжал судьбу! Но в том и соль, что он нас ослепил,

Мы видим только кто он есть, а надо – кем он был.

Еще увидишь, у попов святым он прослывет,

Как Папа Римский умирать он шел на эшафот.

Ах, кроток нравом. Нимб такой, что просто обожгусь.

А я увидел там ханжу, он тот еще был гусь.

Всё прах, и мученик сумел отринуть суету,

Не вешать надо бы его, а… ПРИГВОЗДИТЬ К КРЕСТУ.

Перевод Антона Железного

Баллада о покладистой Нелл

С дурною славой городок лежит по-за горой,

И там цветёт, кипит, кишит бесстыжий бабий рой.

Всю ночь в домах не гаснет свет, всю ночь хихи-хаха.

Мерцает похоти маяк, горит огонь греха.

Забыв про сон, весь Доусон ополоумел сплошь.

Роскошный блуд в достатке тут, подругу вмиг найдёшь.

Темны безмолвные холмы, и звёзды холодны,

Но слух про здешний Вавилон взлетел аж до луны.

Когда гуляку зуд проймёт – ему сам чёрт не брат.

Он через гору сиганёт на шлюхин зов и взгляд.

* * *

Веселье круглосуточно, и танцы без конца;

Все девки там игривые и хороши с лица.

Брильянты дорогущие, парижский шик таков,

Что начисто обобраны шесть ближних городков.

Во мненьях люд расходится насчёт амурных стрел.

Согласны в том, что всех милей Покладистая Нелл.

Там был скромняга из скромняг – ни с кем не танцевал,

Лишь искоса поглядывал на шумный карнавал.

Губаст, огромен, белозуб – торчал совсем один.

Он звался Райли Дулевич, верзила-славянин.

«А ну-ка, Райли, выходи, – ему сказала Нелл, —

Станцуем, музыка гремит, да что ж ты так несмел?»

А Райли отвечал, её облапив за бока:

«С тобою рад свалиться в ад – ох, как же ты мягка!»

Он долго с ней отплясывал, крутил её, вертел.

И стал в руках её как воск, ярился и пыхтел.

И страсть к лихой красотке Нелл свела в дугу его —

Страсть римлянина Энтони к египетской Клео.

«Взаправду любишь ли меня?» – «Взаправду, не шучу».

«А чем докажешь?» – «На тебе жениться я хочу.

Я застолбил десяток жил, и в ширь, и в глубину.

Уж будет толк – в атлас и шёлк одену я жену».

«Тот день, как станешь ты богат – то ль будет, то ли нет.

Я, парень, ставлю на тебя. Залог – запас монет.

Я выйду за тебя весной, дождусь и не сбегу.

А всё нарытое тобой я честно сберегу».

И Райли Дулевич ушёл назад, на свой отвод.

Канавы рыл, шурфы долбил – упорный, словно крот.

Когда от золота мешок разбух и заскрипел,

Он положил его к ногам лихой красотки Нелл.

Как и у всех девиц, у Нелл сердечный был дружок —

То в баре сделает кредит, то карточный должок.

Не то что беден или нищ – до шлюшьих денег скор

Сей сводник и парижский прыщ, прозваньем Лью Ламор.

А Райли вкалывал, как чёрт, мечте своей служил.

Врубался в ледяную грязь золотоносных жил.

Добычу забирала Нелл, любви дарила час.

И вмиг французу уходил весь золотой запас.

* * *

От боли в мышцах Райли выл, кровавый пот ронял.

Во мраке жил и землю рыл. Год скоро миновал.

Он встал в дверях и прогудел: «Устал, как вьючный скот.

Айда жениться, крошка Нелл. Уже священник ждёт.

Могу я золота добыть побольше во сто раз,

Но я хочу тебя, хочу немедля и сейчас.

Скорей забудь всю эту муть. Идём со мной, молю!»

«Твоею стать я не могу – другого я люблю.

И ненавижу, и люблю. Такой липучий гад!

Он бьёт меня до синяков. Не жизнь, а просто ад.

Попрёки мне за ремесло: и грех, мол, и позор.

Нам, Райли, вместе не бывать, покуда жив Ламор!»

* * *

Полтыщи футов – склон холма. В нём жёлоб водяной.

Вверху – вода, что заперта плотиной, как стеной.

Кипит и прёт, шумит, ревёт, плюётся как дикарь,

Клокочет, пенится, бурлит – как есть живая тварь.

«На волю! – вопиет вода. – Меня не удержать!»

И опрометью вниз и вниз торопится сбежать.

Ныряет в узкую трубу – могуч её напор, —

И хлещет мощною струёй сквозь гидромонитор.

Над кромкой вскрытого пласта, сжимая ствол в руках,

Стоял сам Райли Дулевич в болотных сапогах.

Он крепко стиснул водомёт, упорен