Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

«Нет, он мне зла не делал, мать, он вовсе не был мне врагом,

Он парень был простой, как я, служил на ферме батраком».

Но что ж тогда творится, Майк, зачем пошел ты на войну, —

Беззлобный, мирный человек – ушел и бросил мать одну.

«Во всем они виновны, мать, они, правители страны,

Ведь мы воюем ради них, за них мы умирать должны».

Когда ж всё это кончат, Майк, на что нам воевать, скажи,

Ведь всё равно на нас одних потом наложат платежи.

«А это кончилось бы, мать, когда б таким, как я да он,

Добыть свободу удалось и тунеядцев выгнать вон».

Когда же это будет, Майк, когда увидит мир земля,

Чтоб мог народ спокойно жить, любить, возделывать поля?

«О, этот день уж близок, мать! Войну забудут навсегда,

И будут править на земле лишь люди мира и труда.

И те, чья доблесть – честный труд, в любой стране, в любом краю

Сплотятся в дружеский союз, сольются в братскую семью.

Когда ж, решимости полны, мы дружно станем в общий строй,

Тогда конец настанет злу, тогда покончит мир с войной».

Перевод В. Левика

Из шестого сборника «Кабацкие баллады»

Предупреждение

Я не пиит придворный, скорей – охальник-шут.

Мне мил колпак задорный – не струн злачёных звон.

Уж лучше королевский смех хотя бы пять минут,

Чем хмурый лоб, да снулый вид, да воркотливый тон.

Да, я паяц, а не мудрец, цена мне – медный грош!

Эй, не сникай – вникай, смекай,

Когда читать начнёшь.

Перевод Т. Берфорд

Баллада о проповеднике Билли

Мороз был – зверь, уж ты поверь; полярной ночи мрак,

А я один в глуши – совсем не трудно

Понять, как я дивился и обрадовался как,

Наткнувшись на него в земле безлюдной.

Миссионер – почти мертвец; ехидный глаз луны

На руки-ноги мерзлые косился,

И волки кружат, но ему, как будто, не страшны —

Он в ледяную Библию вцепился.

Лежал уже на рубеже моих обычных троп,

А к дому каждый шаг впивался болью;

Но нянчил я его и день, и ночь, сбивал озноб,

Силенки возвращая хлебом-солью.

Застряли мы средь зимней тьмы и вечной мерзлоты,

Напарник – лучше нет; я не бузил бы,

Когда б про душу он не толковал до хрипоты

И Библию мне оптом не грузил бы.

А вот я здесь, в коросте весь, и никотин – мой бог,

В зубах всегда дымится «гвоздь для гроба»;

Журналов желтые листки, по счастью, рвать я мог,

Завертывать табак из пачки чтобы.

А это ли не радость – взять хороший табачок,

С ним не страшна ни ночь, ни лютый холод…

Но ужас! Те журналы, что я прятал в сундучок,

Изгрызла мышь в труху, глуша свой голод.

Неделя прочь – терпеть невмочь: ни штуки не скурил,

А для меня и сорок в день – не много;

Шагами мерил хижину, ругался и хандрил,

А там – в бедлам прямая мне дорога.

Катился градом пот и зуб на зуб не попадал;

А проповедник мой смотрел со страхом;

Я корчился в отчаяньи, когда вдруг увидал

Том, что читал он мне с таким размахом.

Сломалось что-то в голове, от злости затрясло,

Готов, как волк, я за добычу биться.

«Ведь жизнь твою паршивую спасал, – я крикнул зло, —

Есть у тебя для ближнего страница?»

От этих слов он съежился и побледнел с лица

И, кажется, поднялся дыбом волос;

А после… будто стал расти – до неба, без конца,

И – «Нет!» – ответил мне гремящий голос.

Я не шутил – ружье схватил и в грудь ему воткнул:

«А ну, давай, червяк, иль не расслышал?»

Тот, хоть и проповедник, но ни капли не струхнул,

Признаюсь я – характером он вышел.

«Коль Слово Божье, – говорит, – позволю осквернить,

Вовеки буду мучиться, проклятый;

Так накачай меня свинцом, готов я – что темнить?

Чтоб Книгу взять, сперва убей меня ты».

А только не убийца я, хоть много накрутил;

Тут стало ясно – победил он в споре;

Побитый пес, я стыд свой нес и слов не находил,

Ружье швырнул ему под ноги с горя.

Устало отвернулся и на койку я упал,

Лежал и выл, что твой младенец, слезно.

«Прости, приятель, – говорю, – как скунс я поступал,

Но спрячь треклятый ствол, пока не поздно».

Припрятал парень и ружье, и Библию свою —

Бумаги вид один меня корежил;

И думалось по временам: пускай в аду сгнию,

Но от одной затяжки я бы ожил.

Так день за днем я все лежал, а мысль одна долбит,

И чувствую, что дохожу до края;

Тряхнул я проповедника – притих он, будто спит,

Уткнувшись в стену, ужас свой скрывая.

«Ну, – говорю, – ты, набожный, довольно я терпел…

Вот намешал стрихнина – выпью сразу;

Тут отравить и дюжину достанет – всех-то дел;

Не вру – ведь не пронять тебя, заразу.

Ты день и ночь за муками моими надзирал,

Увидишь – в корчах помирать я буду.

Кто спорит тут: да, ты не плут, по правилам играл…

А как Христос? Ну что ж, бывай покуда…»

На том я поднял кружку и поднес уже к губам,

Но он, как тигр, – куда все страхи делись? —

Скакнул, и покатились мы, а кружка – пополам,

И по полу осколки разлетелись.

«Не вздумай,