Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

class="v">Ему – Монмартр и Монпарнас.

Ей – Флоренс Баркли и Поль Бурже,

Ему – Малларме на бумаге верже.

Ей – те-дансан и водевилисты,

Ему – ар-нуво и вортицисты.

Для нее оперетты Легара прекрасны,

Он млеет от Штрауса (Рихарда, ясно).

Ей – глянец и шик, ему – все сложности,

Словом – полные противоположности.

И все же они (ведь любовь – это тайна)

Влюбились друг в друга, встретясь случайно.

Вернувшись домой, в свою мансарду,

Сей тонкий приверженец авангарда,

Долго искал и нашел наконец

Зеркало – глянул: «Ах, я глупец!»

Ножницы в руки – спереди, сзади

Давай состригать косматые пряди.

На пол густая летит борода,

Бритва мелькает туда-сюда.

Наутро к портному влетел, как самум:

Шей мне, портной, самый модный костюм!

Да не один, а целую дюжину!

Фраки, визитки и брюки для ужина!

Накупил цилиндров, перчаток, тростей

Носков и галстуков всех мастей.

Его знакомые не узнают:

Что это за денди ходит тут?

Прямо Генри Бруммел иль граф д’Орсэ! —

Лощёный франтик во всей красе.

А что же наша светская дама?

Тоже, вернувшись, – к зеркалу прямо.

Внимательно на отраженье уставилась

И впервые в жизни себе не понравилась.

Хватает щипцы и ножницы в руки,

Режет и крутит, не чувствуя муки.

Длинная шея и черный бант —

Готова модель тебе, Холмен Хант!

Долой корсет и рюшечки эти!

Наденем хламиду, как девы Россетти!

Грудь нестеснённая томно вздыхает,

Загадочен взгляд – Берн-Джонс отдыхает.

Прежним знакомым – от дома отказ,

Поэтов настал и художников час,

Не всяких притом, а продвинутых только!

Где Баркли и Кейн? Где танго и полька?

Нет светской дамы, как это ни жалко:

Перед нами богемная интеллектуалка.

Через год с того дня, когда все решилось,

Желанный час пришел, и свершилось

О чем целый год они мечтали:

Встретились снова и затрепетали!

Бегут друг ко другу с мечтой во взоре…

Но что это? Горе, горе, горе!..

«Она ли это?» – он сомневается.

«Нет, это не он!» – она содрогается.

Светский франт, искушенный в чарльстоне, —

Эстетка-менада в зеленом хитоне…

Оправившись кое-как от шока,

Уселись рядом для тейбл-тока.

Она говорит: «Вам по нраву Бергсон?»

Он: «Да, этих брючек изящен фасон».

Она: «Ах, Матисс! Ах, Сезанчик пленительный!»

Он: «Точно! Рэгтайм – это кайф удивительный!»

Она: «Но Чайковский-то – ах, наслаждение!»

Он: «Верно! Салатик – одно объедение!»

Крушение мечты! Вся жизнь – на слом!

Она занудой стала, он – ослом.

Чужие люди с головы до пят.

Бежать, бежать куда глаза глядят!

Свет и богема – пламень и вода,

Не слиться им в объятьях никогда.

Мораль сей басни помни наизусть:

Самим собою каждый будет пусть.

Коль вам бараны более сродни,

Не тратьте на богему ваши дни,

Но если к ко́злищам судьба влечет —

Не воздавайте пошлости почет.

Перевод А. Петровой

Домашняя трагедия

Когда я с поезда сошел,

То не узнал жены —

Похоже, ей нехорошо,

Черты искажены:

«Ах, милый, новость так страшна,

Перетерпеть нет сил!»

«Что, матушка твоя больна?» —

Я наобум спросил.

«Совсем не то!» Она в слезах,

Трясется и молчит.

Вот тут и вспыхнул в сердце страх,

Как молния в ночи.

Померк перед глазами свет,

И стал я бел как мел,

И возопил: «Наш дом! О нет!

Неужто он сгорел?!»

Она качает головой.

Ужель о детях весть?

«Моя родная, я с тобой,

Скажи мне все как есть».

Она ударилась в тоску,

И слезы в три ручья:

«А шляпка-то у нашей ку —

Кухарки – как моя!»

Перевод И. Голубоцкой

Продавец карандашей

Купите карандаш – всего лишь грош.

Продрог, устал и вымок я насквозь.

Поверьте, сэр, в работе он хорош.

Ни штуки нынче сбыть не удалось.

Спасибо, сэр. А карандаш – он ваш.

Нет, я не нищий. Как могу – тружусь.

Зелёный, красный, чёрный карандаш…

Я занят тем, на что теперь гожусь.

В иные дни хватает на еду,

На чашку кофе и ночлег в дому.

В иные – на скамейке сплю в саду.

Совсем немного надо одному.

Простите, вы художник? Так и знал.

Кто, я? Нет-нет. Ещё издалека

Заметил, как в аукционный зал

Вы заходили – видно знатока.

Художник Стронг – он автор «Светлых чар»,

Что выставлены в лот – известен был.

Свой паутинный штрих, свой лунный дар

В эльфическом этюде воплотил.

Картина в целом хоть и хороша,

Но всё ж – дешёвка. Может, потому,

Что маялся художник без гроша,

Ведёрка угля не было в дому.

Работал на износ – не напоказ.

А вызрели плоды его души —

Исчез. К полотнам липнут сотни глаз,

И взвинчивают цены торгаши.

А Дэвид Стронг уж вылетел за круг —

Пачкун бездушный, выжатый лимон.

Откуда знаю? Да из первых рук.

Я – Дэвид Стронг. Да, сэр, я – это он.

Откроешься – и сам не разберёшь,

Зачем открылся. Ноет старый шрам.

Вы думаете: пьяный бред и ложь?

Нет, правда. Да и что за дело вам…

Дни славы – это было так давно.

Признаться тяжко, истина горька.

На свет явилось это полотно

В Париже, в тусклом свете чердака.

Мне для него позировала дочь.

Вот почему я каждый вечер тут.

Картина – дрянь. Но видеть мне невмочь,

Как детского лица черты цветут.

И страх меня терзает, как