Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Что выложат деньгу и унесут…

Халтура, чушь – но дорога до слёз.

И я молюсь и верю в Божий суд.

Да, сэр, порою мысли кувырком.

Когда-нибудь я вышибу стекло,

Схвачу картину, кинусь прочь бегом…

Простите, сэр – заврался. Тяжело.

Похож на краба – сгорблен, колченог,

Парализован, согнут до земли.

Приход беды я угадать не смог:

Удар, другой – и я лежу в пыли.

Достиг недосягаемых высот

И всё имел – успехи, славу, честь;

Я полубогом мнил себя. И вот —

Глядите: вот каков я нынче есть.

Моя дочурка всё мне отдала,

Меня освобождала от забот,

Хотелось плакать – весела была.

Так десять лет прошли за годом год.

Мой дар был редок – честно вам скажу.

Иссяк, зачах – да разве дело в том!

Хоть на себя я руки наложу —

Девичий смех не возвратится в дом.

Был невелик достаток – продавать

Не мастер я картины, а она

Уже могла неплохо рисовать,

И будущность казалась нам ясна.

Вослед за светом набегает тень.

Ей хворь глаза кругами обвела.

Слабела и бледнела. Грянул день,

Когда она подняться не смогла.

Врач поглядел и крякнул: «Вот что, друг,

Твою дочурку от беды спасёт:

Немедленный отъезд на тёплый юг,

Хороший стол, заботливый уход».

Отъезд на юг, уход… А что ещё?

Ошеломлён, опомнившись с трудом,

Укутав дочь потрёпанным плащом,

Я оглядел наш небогатый дом.

Подумал: напишу букет лилей,

Пейзажик – и клиента ублажу.

Но с каждым днём бывало тяжелей

Мне кисть держать – ведь сам едва хожу.

Дать ей уход – недоставало сил.

Спустился вниз, укрылся под стеной,

И шляпу снял, и нищенски просил

У всех, кто мимо шёл во мгле ночной.

Мне вскоре накидали горсть монет.

На них купил я хлеба, молока…

Всё это было лишь оттяжкой бед —

Дочь таяла, как тают облака.

Я в темноте проснулся – дочь звала:

«Я мёрзну, папа. Ты куда ушёл?»

Ручонками за шею обвила

И прошептала: «Вместе хорошо!»

Я знаю – боль не мучила её.

Согреть ладошки ей не мог никак.

Тихонько погрузилась в забытьё,

И, перестав дышать, ушла во мрак.

В окно пробился серенький рассвет,

А я был глуше каменной стены.

Рыдать – нет слёз, стенать – дыханья нет.

Уста её, как глина, холодны.

Я встал. По узкой лестнице сошёл.

Всё небо облепил туманный ил.

Как полоумный, спотыкаясь брёл.

Рой призраков навстречу мне спешил.

Бродил весь день – без глаз, без языка.

И вдруг застыл, как вкопанный, в тоске.

Прибит листок к двери особняка —

И вот что я прочёл на том листке:

«Аукцион картин! Роскошный лот!

Собрание шедевров, краски, цвет!

Художник умер – полотно живёт!»

Вовнутрь спешили люди – я вослед,

И скромно встал поодаль, на краю,

Боялся, что узнают. Грянул гонг.

Я услыхал фамилию свою:

«Бретонский праздник»! Автор – Дэвид Стронг!»

(Любимейшая из моих работ,

Рыбацкий праздник я запечатлел:

И буйно веселящийся народ,

И солнца диск, что по-над морем тлел,

Сардинным серебром набитый трал,

И нежащийся на песке вельбот…)

«Пятьсот!» – над ухом кто-то проорал.

«Шестьсот!» «Семьсот!» «Кто больше?» «Восемьсот!»

«Три тысячи!» Волненье, шум и свист;

Цена подскакивала и росла;

Вдруг – тишина. И аукционист:

«Кто больше? Раз! Кто больше? Два! Ушла!»

У покупателя бумажник толст —

Три тысячи! И вмиг лишась ума,

Кричу: «Я Дэвид Стронг! А этот холст

Я с голодухи отдал задарма!

Моя малышка-дочь уже в раю,

Уже не знает горестей земли.

Глядите мне в глаза! Беду мою

В посмешище вы превратить смогли!»

О Боже! Спотыкаясь, как слепой,

Я вылетел в объятья темноты,

А по пятам жестокий и тупой

Влачился вопль: «Три тысячи! Три ты…»

Веселья мало, нечего сказать.

Сюжетец нищеты убог и сер.

Пройдёте здесь – увидимся опять.

Спокойной ночи. И до встречи, сэр.

Перевод А. Кроткова

Фифи засыпает

В небе звездочки вот-вот

Огоньков сплетут венок;

Знаю я, там Бог живет —

Очень-очень одинок.

Наиграюсь за день я,

Засыпаю, как сурок;

А Ему играть нельзя —

Хорошо, что я не Бог.

Бедный добрый Господин,

В небесах Его чертог,

Он один, всегда один…

Жаль Тебя мне, милый Бог.

Перевод Ю. Лукача

Боги сточных канав

Три полубога, снилось мне, за столиком сидят:

Похмельный карлик был один, другой – толстяк и фат,

А третий изнурен грехом и жизнию помят.

И первый тайный пел порок и чувственность гетер,

Агат кошачьих глаз в ночи, иных блаженство сфер.

Спросил я: «Кто сей сибарит»? И был ответ: «Бодлер».

Второй мозаики слагал из драгоценных смальт,

Как пена грез, они легки, весомы, как базальт.

«Кто этот властелин словес?» Шепнули: «Оскар Уайльд».

В пучину боли погружен, не видел третий стен,

Под черепом его крутым в глазах запавших – тлен.

«Кто этот мученик?» – спросил. Сказали мне: «Верлен».

О, Уайльд, Верлен, Бодлер! вино в бокалы им течет.

О, циник, пьянь и греховод! Позёр, альфонс и скот!

О, пряного порока причт!.. О, жители высот!

Бодлер, Верлен и Уайльд! на дно позор их увлекал,

И жертвенный огонь страстей им крылья обжигал,

И все ж, бессмертные, взошли на высший пьедестал.

Три полубога, снилось мне, на глиняных ногах

Влачили грубые кресты, меся дорожный прах,

На гору ту, куда глядят с молитвой на