Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Средь вскипевшей суматохи он стоял неколебим,

В развевающихся лентах, с грозным взором боевым.

Весь – шотландская гордыня, весь – презренье к тумакам.

Губернатор с казначеем смело встали по бокам.

С гневом и негодованьем, возмущения полны,

Взяли Джока в оборону все шотландские сыны,

Стиснув зубы, сжавши губы, а в глазах горит огонь,

И без слов понятен вызов: «Эй, волынщика не тронь!»

Тут кому-то кто-то врезал, в глаз кому-то кто-то дал.

Торжествующий Макферсон всё играл, играл, играл…

Увы, шотландский комитет – лишь кучка храбрецов.

Дрались, но были биты они в конце концов.

С ног сшибли губернатора и вытерли им пол.

Споткнувшись о Макконнахи, ничком упал Макколл.

Народ издал победный рык и вновь ряды сплотил,

И ясно стало: малого большой поколотил.

Лишь Джок, незыблем как утёс, и глазом не моргнул,

Стоял, угрюм и краснонос, и знай своё тянул.

Мэлони свалку созерцал, мрачнел, бледнел с лица.

Пыхтели злобно за спиной четыре молодца.

Уж так злодейкою-судьбой ирландцы созданы:

Не может кельт на мордобой глядеть со стороны.

И вот Мэлони осерчал, пружинист стал и лют.

«Чего мы смотрим, – зарычал, – как братьев-кельтов бьют?

А ну-ка, на подмогу им! Живём-то однова!»

И прямо в драку ринулась ирландская братва.

Хотя никто не звал гостей на тот шотландский бал,

Людей всех наций и мастей набился полный зал.

Где немец – слышится «Йа-йа!»; «Уии!» – пищит француз;

Голландец, итальянец, швед – народ на всякий вкус.

Шумел сей разномастный сброд, как на ветру тростник,

Но перед кельтским бешенством согнулся и поник.

И хоть без их участия не обошлась возня,

Чертополох с Трилистником – вот кто герои дня[31].

Ночь миновала, брезжил свет – кипел кровавый бой.

Волынщик Джок Макферсон хорошо владел собой.

Средь битых морд, подбитых глаз и распростёртых тел

Он, гордо голову задрав, дудел, дудел, дудел…

Лицом совсем закаменел, не размыкал уста,

Грудь заболела от дутья, и фляжка уж пуста.

На причитания врагов: «Уймись! Заткни дуду!» —

Он, усмехаясь, отвечал: «Закончу – и уйду».

До крови пальцы он натёр и в кровь колени сбил,

Но честь родных шотландских гор отнюдь не уронил.

До самых дальних уголков заговорил Юкон

Про то, как был Макферсон Джок на праздник приглашён,

Во всей красе пожаловал, с волынкой, пьяный в дым,

Играл безостановочно и был неутомим;

Про то, как всех игрой пронял, и так был горд собой,

Что мирные танцульки превратились в мордобой;

И про веселье то ещё – там драться мастера,

Про жуткое побоище с заката до утра,

Про то, как англичанишкам преподали урок,

И как отважно на своём стоял волынщик Джок.

Перевод А. Кроткова

Баллада о Хэнке-Финне

Истопник Флинн и Хэнки-Финн встречаются в порту,

«Оставлю наш морской пейзаж» – подводит Флинн черту,

Я всё испил, но я сглупил, здесь плещется лишь рассол,

Хоть я волк морской, но день-деньской каждый болит мосол.

Там всё одно, золотое дно, а здесь – хоть ныряй в петлю,

Коли сам больной, так пошли со мной, но делай как я велю».

Далекую Землю они искали, сносимые легкой волной,

Где ветром пронизаны светлые дали и солнечной тишиной,

И каждый мечтал про желтый металл, что искали, сбиваясь с ног,

Где сосновый бор стоит, меднокор, и там, где горный отрог.

Но желтых в горсти крупиц не найти, смеется простой песок,

В общем дело – швах, только звон в ушах, от безумья на волосок.

Дни напролет проклятия шлет истопник, осатанел,

Но Хэнк всё спускал, ширил оскал и… делал, как Флинн велел.

У Флинна десять слитков есть, тому он страшно рад,

И чуть привал, он друга звал смотреть на этот клад.

«Глянь», говорит, «вот что блазнит в проклятом сём краю;

Бросает в дрожь, но руку все ж не ты не тяни свою.

Взглянул – мотай, во сне мечтай, что кладом завладел»

Хэнк-губошлеп затылок скрёб и… делал, как Флинн велел.

Ночной шатёр, горит костёр, обид растет число,

На Хэнков гнев, со скал слетев полярных, смотрит зло.

Лапландский выводок сидит, на ивах вознесён,

И пять богов из финских льдов явились к Хэнку в сон.

«Кошель возьми», ревут они, «и бей в звериный мах,

А мясо голод утолит окрестных росомах,

Вчера мерзавцем обозвал, а лишь начался день

Сегодняшний, как он проклял родных святую тень.

Возьми кирку, разбей башку, чтоб дьявол околел…»

И Хэнка речь смогла зажечь, он… сделал, как черт велел.

Там, говорят, был как раз Отряд, Что Ловит Таких Людей,

И вот зацапан Хэнки-Финн, в тюрьму попал, злодей.

И в нужный срок судить порок собрался правый суд,

Согласно тяжести вины был крепкий выбран сук.

Шериф – он вроде прокурор, и я уж был не рад

Что должен речи говорить, какой я адвокат.

Нет самогона, а судья серьезен, словно пень,

И милосердие ушло из наших душ в тот день.

Музы́ки нет, всё это бред, ведь здесь не карнавал,

Но Хэнки-Финн, мой побратим, повиснув – станцевал.

Мы стали сразу за петлей, взойдя на эшафот,

Там, где готовился палач взять Хэнка в оборот.

Струхнул, как если б к палачу я лично угодил,

Стоим, молчим… и вот под ним уже скрипит настил.

Хэнк оборвал неверный шаг… и стал невдалеке,

Промежду стражем и попом, что крест держал в руке.

Так шепот роз в глухом саду звучит, как грозный знак,

Вот так стоял он на виду перед толпой зевак:

Над той толпой, пока палач на небо не вознёс,

И я клянусь, лицом он был – ну вылитый Христос.