Развод с тираном - Александра Салиева

В груди что-то рвётся.

Разойтись.

Слово, которого я боялся больше всего.

Расходилась она уже. Я помню, чем это закончилось: горящим домом, пустой кроватью и злостью, которой хватило бы, чтобы обесточить полгорода.

— Нет! — рвётся из меня на автомате резко, до хрипа. — Моя жена не будет работать. И уж точно не будет жить, где попало. Да ещё и с моей дочерью.

Правда — как я это слышу?

«Моя. Жена. Моя. Дочь.»

Опять «моё».

Опять про собственность.

Она попадает и сюда.

— Так дай! — перебивает. — Дай мне развод. Отпусти меня. Хватит мучить. Нас обоих. Ты ведь тоже страдаешь, Олег, как ты не видишь? Твоё упрямство только губит всё. Ты губишь всё. Ты. Губишь.

Каждое «ты» — как маленький выстрел.

А я стою. И молчу.

Потому что спорить не умею. Умею давить, ломать, покупать, перекладывать. Но не признавать, что где-то там, в её словах, есть правда, от которой стынет кровь.

Она разворачивается. Просто так. Без пафоса, без хлопанья дверьми. Идёт к машине. Прижимает Злату ближе, укутывает её. Снег оседает на её волосах.

Не оборачивается.

Вот если бы она сейчас закатила истерику, закричала, ударила меня по щеке — мне было бы проще. Есть чем парировать, есть за что злиться.

А она просто уходит.

От этого ломает сильнее.

Стою у ворот, как идиот, с ключами в руке. Дом за спиной светится тёплыми окнами, как приглашение. Вот он, Олег, твой идеальный мир. Только зайди. Но внутри пусто. Потому что без неё и ребёнка это просто коробка из кирпича и денег.

Регина открывает дверь машины. Осторожно устраивает Злату в автолюльке. Проверяет ремешки, пелёнку, шапочку. Движения отточенные, уверенные. Она в своём мире — там, где я долгое время не появлялся. Мир матери, которая воюет за каждое дыхание своего ребёнка. И в этом мире я — чужой.

На секунду мне хочется подойти, забрать ключи, сказать: «Мы никуда не поедем. Мы зайдём в дом, будем жить здесь, как хотели. Я всё исправлю». Но в горле встаёт её «как прежде уже никогда не будет». Она садится на переднее сиденье. Не смотрит в мою сторону.

Двигатель пока молчит.

Ждёт.

Меня.

Я делаю пару шагов вперёд, как по песку. Тяжело. Лёгкие жжёт. Будто не воздух, а колючий лёд вдыхаю.

Отпусти, Олег.

Эти слова она не произносит вслух, но я слышу. Отказать — привычный путь. Закрыть, прижать, не дать ни шага сделать без моего участия — это я умею. Но сейчас, у ворот восстановленного дома, который должен был стать нашим вторым шансом, я слишком ясно понимаю: если дальше буду ломать так же, как ломал раньше — в конце не останется вообще ничего. Ни этого дома. Ни её. Ни меня. Только пустое место, на котором когда-то был выбор. Который я просрал.

Я ещё не знаю, как именно её отпустить. На сутки? На месяц? На расстояние в один город или в один подъезд. Но в этот момент, среди снега и тишины, запоздало приходит мысль.

Если продолжу держать силой, потеряю навсегда.

Ладонь сжимает ключи так, что впиваются в кожу. Щёлкаю запуском. Тупой звук откликается эхом в груди. Обхожу машину, сажусь за руль. Дверь хлопает слишком громко, как выстрел. Внутри сразу становится тесно. Запах её духов, детского крема и антисептика смешивается в один.

Регина смотрит в лобовое стекло. Я тоже. Дом остаётся по ту сторону стекла и снега. Красивый, тёплый, чужой.

— Пристегнулась? — спрашиваю глухо, чтобы хоть что-то сказать.

— Злата пристёгнута, — отвечает она.

Тон ровный, как в больнице, когда она разговаривала с врачами. Чужой. Ненавижу этот тон. Но не имею ни права, ни сил его сейчас менять. Поворачиваю ключ зажигания. Мотор рычит, как раздражённый зверь. Я вывожу машину с обочины, разворачиваюсь. Дом медленно уезжает в зеркало заднего вида, уменьшается, превращается в пятно света среди снега. И в тот момент, когда ворота окончательно скрываются из поля зрения, меня накрывает. Так, что хочется биться головой об руль.

Я гублю всё.

Ты. Губишь.

Её голос впивается в мозг. И впервые за долгое время я не отмахиваюсь от этого вывода. Не перекладываю ответственность, не ищу оправданий. Еду. Сжимаю руль так, что белеют пальцы. И вместе с нарастающей злостью где-то глубоко, под рёбрами, начинает медленно подниматься другая, непривычная, вязкая мысль: «Если хочешь вернуть — придётся отпустить».

18.3

Дорога уходит под колёса ровной серой лентой, а я не помню ни одного поворота. Всё плывёт. Свет фар дробится на льдинки в воздухе. Ветер бьёт по стёклам. И каждое дыхание — пытка, потому что это всё, что от неё у меня осталось прямо сейчас. Она смотрит в окно. Ни разу — на меня.

Отпусти.

Эта мысль сидит в висках чужой, назойливой занозой. Я краем глаза вижу её профиль, и внутри рвёт. Я когда-то знал каждую тень на её лице. Каждый изгиб. Сейчас будто рядом сидит человек, которого я знаю на сорок процентов. Остальные — закрыты, заколочены, заморожены.

— Холодно? — спрашиваю, не ожидая ответа.

Она не оборачивается:

— Нормально.

Ложь. Но мне даже её ложь уже не принадлежит.

Первые минут десять едем в тишине. Гул шин, редкие встречные фары… и её дыхание. Я слышу его чётче всего. Слышал бы, даже если бы был шумный рейс в аэропорту. Злата спит. И с каждым её вдохом меня выворачивает. Только когда трасса становится темнее, Регина чуть передвигается, чтобы поправить плед на ребёнке. И всё. Ни взгляда. Ни вздоха в мою сторону. Я чувствую, как внутри всё выворачивается. Стыд, злость, бессилие — как яд. Кровь звенит.

Ну же, скажи хоть слово. Любое. Снова поссорься. Оскорби. Дай что-то, за что можно зацепиться…

Она молчит.

А я… я везу её обратно к её родителям. На автопилоте.

Торможу у ворот.

Регина сначала не двигается. Только когда двигатель стихает, она медленно поворачивает голову — не ко мне, а к дому. Но даже так я вижу, как она косится на меня боковым зрением и пытается понять, где подвох. Будто боится, что я сейчас скажу: «Шутка. Разворачиваемся обратно».

— Спасибо, — говорит тихо.

И таким тоном, как будто не благодарит, а проверяет — что дальше. Я сглатываю.

— Я… — слова застревают в горле, но я делаю усилие и продолжаю: — Я заберу вас завтра утром.

Она