Развод с тираном - Александра Салиева

— Да я только и делаю, что о тебе думаю! — возмущается тут же Олег.

— Неправда. Ты думаешь о себе. Всегда. Только ты и твои «хочу». И здесь я, потому что ты так захотел. Не я. Я много раз просила дать мне пространство, отпустить, но ты не желаешь этого слышать. Потому что ты решил, что я должна быть рядом. Но правда в том, что нельзя быть рядом с кем-то против его воли. Это не любовь, Олег. Это потребительство. И мне очень жаль, если ты этого не понимаешь. И что я сама поняла это слишком поздно. Тогда бы, возможно, всё было иначе.

— Что, не вышла бы за меня замуж? — язвит муж, кривясь.

— Не вышла бы, — говорю, как есть. — Не вышла бы, Олег.

Но ведь он и без того это знает. Потому и вёл ту свою игру. И до сих пор ведёт.

— Я вновь предлагаю тебе закончить всё это, — продолжаю устало. — Я обещаю, что никуда не уеду. Буду жить в городе. Найду работу, сниму себе квартиру. Ты можешь видеться с дочерью, когда захочешь. Мы можем ночевать в поместье твоего деда на выходных…

— Нет! Моя жена не будет работать. И уж точно не будет жить, где попало. Да ещё и с моей дочерью. Если тебе что-то нужно, я сам тебе это дам.

— Так дай! — перебиваю его. — Дай мне развод. Отпусти меня. Хватит мучить. Нас обоих. Ты ведь тоже страдаешь, Олег, как ты не видишь? Твоё упрямство только губит всё. Ты губишь всё. Ты. Губишь.

Олег понимает. Но не принимает. Это заметно по его дикому взгляду, по сжатым в тонкую линию губам. Слышно в кулачном хрусте.

И нет, он не собирается отступать. А я устала что-то объяснять и доказывать. Поэтому молча разворачиваюсь и иду к машине. К тому же, Золотинке уже вновь пора кушать. Последнее кормление было ещё до приезда к родителям. С тех пор прошло четыре часа. Дочка хорошо спит на свежем воздухе, но это не значит, что не нужно удовлетворять её основные базовые потребности, если она сама не просит. Да и в принципе давно пора возвращаться. Обратная дорога займёт часа два, а то и больше из-за гололёда, а на часах уже три дня. Да и что тут ещё обсуждать? Нечего. Устала я от этого. Хочу вернуться в детскую, раздеть Золотинку, прижать её крохотное тельце к себе ближе и закрыть глаза, ненадолго удаляясь из этого мира хотя бы мысленно. Туда, где я по-настоящему счастлива. Наедине с ней.

18.2

Олег

Дом стоит передо мной чужим.

Чистый фасад, свет в окнах, ёлки по краям дорожки — открытка. Картинка из жизни какого-то другого мужика, который всё сделал правильно. У того, наверное, жена улыбается, ребёнок в коляске, собака по сугробам носится. А у меня — ком в горле и женщина, которая смотрит так, будто я её палач, а не муж.

Её слова до сих пор стучат в висках: «Мы не нужны тебе. Тебе нужно просто вернуть контроль…» Я слышу. И не верю. Верю. И не принимаю. Меня от них физически ведёт.

— Ты правда не понимаешь? — её голос доносится как через вату, но каждое слово всё равно врезается, царапает. — Или в самом деле веришь, что если окружишь меня жизнью из прошлого, я всё забуду?

Собираюсь сказать, что я не этого хотел. Что этот дом — не про контроль. Про нас. Про то, что я помню, как она месяц по каталогам выбирала эти чёртовы шторы в гостиную, как спорила за рисунок плитки, как бегала по саду в растянутой футболке, с рулеткой и блокнотом.

Но язык прилипает к нёбу.

Вместо нормального ответа выходит хрип:

— Я всего лишь хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы у нас всё было как прежде.

Её смех режет по-живому. Даже не смех — короткий выдох, полный усталости.

— Но как прежде уже никогда не будет, Олег! Как ты не понимаешь?

Вот так просто, спокойно, почти без эмоций. А меня этим «никогда» прошивает. Хочется заорать. Вцепиться в перила ворот. Разнести к чертям этот дом, второй раз, но уже своими руками.

Никогда.

Слово, после которого обычно ставят точку. А я привык жить только запятыми.

Она разворачивает ситуацию:

— Представим наоборот. Ты на моём месте…

И я представляю. Хоть она и не просит. Слышу её голос в своей голове, обращённый не ко мне — к какому-то «левому мужику». «С тобой я только из-за ребёнка… когда беременность случится, он мне станет не нужен».

Кроет изнутри. Горло сжимается так, будто прямо сейчас кто-то пробует это на мне.

— Почему я должна, Олег? Потому что я женщина, а ты богаче и сильнее? — добивает.

Я ловлю себя на том, что сжимаю кулаки до хруста. Ногти впиваются в ладони. Под пальцами — холодный металл ворот, под ногами — хрустит снег. В голове — одна сплошная какофония. Что бы я сделал, окажись на её месте?

Правильно она говорит. Набил бы рожу. Забрал бы ребёнка. Сжёг бы мосты.

И у меня хватает наглости ждать от неё другого.

— Это не правда, — выталкиваю, даже не сразу понимая, что отвечаю вслух. — Я только и делаю, что о тебе думаю!

Звучит жалко. Как оправдание школьника. Не как фраза взрослого мужика, который вроде как привык решать вопросы, а не ныть.

Она смотрит на меня так, будто видит насквозь.

— Неправда. Ты думаешь о себе. Всегда. Только ты и твои «хочу».

Каждое «ты» — как удар. Точечный, выверенный. И самое мерзкое — я не могу возразить. Не сейчас. Не после больницы. Не после кювеза, её рук, дрожащих под Златой, и собственного провала, растянутого на месяцы.

Где ты был, Олег, пока аппарат дышал за твоего ребёнка?

Точно не в этих стенах.

Она говорит дальше. Про «игру», про деда, про то, что ничего бы не было, не выбери он. Про Ирочку, которая вообще сейчас как кость в горле встаёт, хотя её уже нет рядом. И каждый её аргумент, как шприц с химией. Разъедает изнутри. Хочется оборвать, заткнуть, прижать к себе, заставить замолчать поцелуем, объятиями, чем угодно, лишь бы перестала так метко попадать.

Но она уже за гранью. Я вижу.

— Я вновь предлагаю тебе закончить всё это, — она говорит устало, как врач, который в сотый раз