Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко

всея Руси, просто не укладывалось, что так можно! Можно было не говорить правду, даже под пыткой! Но откровенно лгать было нельзя! Даже преступники не позволяли себе такого. Сегодня в это трудно поверить, но это так.

Первые ростки этой войны проявились еще при Василии III. Вот как это описывает Денис Александрович Мальцев, ведущий научный сотрудник РИСИ. Позволю себе привести его цитату полностью, несмотря на ее обширность: «В 1514 г. в очередной русско-литовской войне русские потерпели серьезное поражение в битве при Орше. На исход войны оно, правда, не повлияло, но польская дипломатия и пропаганда поспешила представить его как историческое событие, означающее перелом в борьбе литовско-польского содружества с «еретиками и схизматиками московитами». По свидетельству современного польского историка дипломата Иеронима Граля, «с помощью «оршанской пропаганды» мы настроили часть Европы против Московии». Уже тогда — в начале 16 века — голландец Альберт Кампенский, в ту пору папский камергер при Клименте VII, откровенно предупреждал римского папу, что «от короля Польши, государя благоразумного и весьма набожного, тем не менее в деле, касающемся московитов, нельзя ожидать ничего хорошего», ибо «под предлогом ведения войны против схизматиков… он пользовался огромнейшим расположением других христианских государей, сражаясь как бы за веру и религию, и большой помощью с нашей стороны, так как, обнародуя ради этого повсюду индульгенции, мы ему часто оказывали поддержку из общей казны христианской».

Поэтому поляки стремились не пропускать послов и купцов в Москву и давили на Ливонию, чтобы и она их не пропускала. Одновременно они стремились по возможности монополизировать информацию о «московитах» в своих руках. Недаром Матвей Меховский, крупный польский ученый, в предисловии к трактату «О двух Сарматиях» писал о землях Московии как об «открытых войсками короля польского» и ставших теперь известными миру. «Оршанская пропаганда» и ученый труд Меховского укрепляли веками формировавшееся враждебное отношение к схизматикам. Образ врага-схизматика начинал приобретать более конкретные контуры. Но серьезно европейцы принялись за формирование представлений о России как стране жестоких, агрессивных варваров, рабски покорных своим тиранам, в правление Ивана Грозного»[531].

Возникает вопрос: чем это вызвано? Еще во время правления Василия III, когда контуры будущего Московского царства только оформлялись, перед Западом, а точнее сказать, перед папским престолом (тогда и много позднее это были почти синонимы), обозначился выбор из двух подходов к восприятию становящейся на ноги Русской державы. Первый из них — признать Московию частью европейской христианской цивилизации, а Ливонскую войну — «домашними разборками», семейным делом двух христианских правителей. Сколько таких «домашних разборок» между христианскими правителями было в Европе в то время? Не счесть.

Второй подход предполагал демонизацию Московии, изображение ее правителей, армии и всего народа как варварской, еретической, враждебной всему цивилизованному (читай — западному, католическому) миру силы, которой необходимо противостоять во всех сферах жизнедеятельности. Вначале данный подход работал, выражаясь современным языком, в тестовом режиме, на примере взаимоотношений Московии и Польши. Но с появлением в политическом и культурном пространстве Московского царства и русского царя, воспринявшего концепцию «Москва — Третий Рим» буквально, решение было принято в пользу второго подхода, и антирусская пропаганда была развернута во всю мощь.

Тем временем Иван IV Васильевич взялся за обустройство Московского царства как внутри страны, так и в международных делах со всей присущей ему основательностью и энергией. Оставим пока внутреннюю политику Ивана Грозного и посмотрим, как он позиционировал себя и Московское царство на внешней арене. Пожалуй, наиболее яркой иллюстрацией такой деятельности могут служить послания Ивана Грозного. В частности, его послание английской королеве Елизавете, датированное 1570 г., и два послания королю Швеции Иоганну III — 1572 и 1573 гг. соответственно. Это именно поучения и наставления, как венценосным особам надлежит по чести поступать в государственных делах. Особо нетерпимо Иван Грозный относился к лживости и лицемерию европейских владык и их тяге к жестокости и бессмысленному с точки зрения даже не государственной политики, а элементарного здравого смысла кровопролитию. Особенно хорошо это видно в ответном письме германскому императору Максимилиану II, который сообщил ему о событиях Варфоломеевской ночи: «А что, брат дражайшей, скорбиш о кроворозлитии, что учинилось у Францовского короля в его королевстве, несколко тысяч и до сущих младенцов избито; и о том крестьянским государем пригоже скорбети, что такое безчеловечество Француской король над толиком народом учинил и кровь толикую без ума пролил».

Что касается кровожадности самого Ивана Грозного, которая признается повсеместно, то позволю привести всего один пример. После того как Казань была взята штурмом, казанский хан Ядигар-Магмет попал в плен. Позднее был крещен (по своей воле) и как «царь Симеон Касаевич» стал владетелем Звенигорода, участвовал в войнах России на Западе. Причем Звенигород он получил в кормление до принятия христианства.

Взаимоотношения России и Запада в период правления Ивана Грозного наиболее наглядно прослеживаются на примере Ливонской войны, начатой в 1558 г. Вернее, ее предыстории. За время ордынского ига, междоусобиц и непрерывных войн и набегов хозяйство в Московском государстве пришло в некоторое расстройство. Желая навести порядок в этом вопросе, царь Иван Васильевич решил пригласить мастеровых и книжных людей из германских земель. В это время в Москве был немецкий купец Ганс Шлитте, выразивший готовность помочь в этом деле. Разумеется, за преференции, на которые царь никогда не скупился, если дело того стоило.

Николай Михайлович Карамзин так описывает этот эпизод: «К сим, можно сказать, великим намерениям Иоанна принадлежит и замысл его обогатить Россию плодами искусств чужеземных. Саксонец Шлитт в 1547 году был в Москве, выучился языку нашему, имел доступ к Царю и говорил с ним об успехах художеств, наук в Германии, неизвестных Россиянам. Иоанн слушал, расспрашивал его с любопытством и предложил ему ехать от нас Посланником в Немецкую землю, чтобы вывезти оттуда в Москву не только ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, типографщиков, но и людей искусных в древних и в новых языках — даже Феологов! Шлитт охотно взялся услужить тем Государю и России; нашел Императора Карла V, в Аугсбурге, на сейме, и вручил ему Иоанновы письма о своем деле. Император хотел знать мнение сейма: долго рассуждали и согласились исполнить желание Царя, но с условием, чтобы Шлитт именем Иоанновым обязался клятвенно не выпускать ученых и художников из России в Турцию и вообще не употреблять их способностей ко вреду Немецкой Империи. Карл V дал нашему посланнику грамоту с дозволением искать в Германии людей, годных для службы Царя; а Шлитт набрал более ста двадцати человек и готовился плыть с ними из Любека в Ливонию. Но все разрушилось от низкой, завистливой политики