Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

сновидением… Затем следуют три книги Studiosus, разделенные по причине объема на шесть волюмов, в которых оратор описан от колыбели до усовершенствования в искусстве. Восемь книг О двусмысленных речениях были написаны при Нероне, когда всякого рода несколько свободное и возвышенное изучение сделалось опасным. Наконец, История, начинающаяся с того места, где кончил Авфидий Басс, в тридцати одной книге, и Естественная история в тридцати семи; это последнее сочинение обширно, учено и столь же разнообразно, как сама природа. Вы удивляетесь, что столько томов, из коих многие требовали великого числа изысканий, написаны занятым человеком; вы еще более удивитесь, узнав, что некоторое время он был адвокатом, что он умер пятидесяти шести лет и что в промежуточное время ему мешали заниматься или общественные должности, или дружба государей. Но у него был живой ум, невероятное прилежание, необычайная способность бодрствовать. Он вставал до свету и даже гораздо раньше в праздники Вулкана (23 августа) не для того, чтобы это принесло ему счастье, но чтобы заниматься. Зимой он садился за работу в седьмом часу ночи (час пополуночи), редко в восьмом (в два часа) и часто даже в шестом (в полночь).

Впрочем, он имел способность спать во всяких обстоятельствах, и порою даже засыпал и просыпался за работою. До свету он отправлялся к императору Веспасиану (который также работал по ночам); затем делал, что следовало по должности. Возвратясь домой, он занимался все остальное время. После обеда (он обедал утром по примеру древних; обед бывал всегда легкий и удобоваримый), он часто летом ложился на солнце, если было свободное время. Подле него была книга; он делал отметки и извлечения, ибо он всегда, читая, делал извлечения; он говаривал даже, что нет такой дурной книги, которая не была бы чем-нибудь полезна. Полежав на солнце, он обыкновенно умывался холодной водой, затем полдничал и немного отдыхал. Затем начиналось словно новое утро; он занимался до ужина; во время ужина лежала и отмечалась книга: все делалось быстро. Я помню, как один из его друзей остановил чтеца, дурно произнесшего некоторые слова. “Вы поняли?” – спросил дядя. “Да”, – отвечал тот. “Зачем же было останавливать? Во время этого перерыва мы успели бы прочесть десять строк”. Так-то был он скуп на время. Летом он вставал из-за ужина засветло, зимою – раньше конца первого часа ночи (в седьмом вечера); он как будто исполнял некоторый закон. Вот как он жил посреди работ и суматохи Рима.

Во время отпуска он прерывал работу, только принимая ванну, то есть когда был в самой ванне; когда же его терли или вытирали, он слушал или диктовал. Во время путешествия, свободный от всякой иной работы, он только занимался; подле него сидел секретарь с дощечками для письма; зимою секретарь надевал на руки рукавицы, чтобы ни на минуту не прерывать работы от холода. В Риме его всегда носили в носилках. Я помню, он мне выговаривал, что я гуляю: “Вы могли бы, – говаривал он мне, – не терять этого времени”, ибо он считал время, употребленное не на занятия, потерянным. Благодаря этой-то деятельности он написал столько сочинений; он мне оставил сто шестьдесят реестров избранных отрывков, мелко написанных и даже на обороте, что еще увеличивает число. Он рассказывал, что мог, будучи прокуратором в Испании, продать эти извлечения Ларгию Лицинию за четыреста тысяч сестерциев (84 000 франков), а тогда они не были так многочисленны. Когда вспомните, сколько он читал, сколько писал, то не покажется ли вам, что он не отправлял общественных должностей, не пользовался дружбою государей? С другой стороны, узнав, как он был занят, не покажется ли вам, что он мало читал и написал?

В самом деле, каким бы работам не могли помешать такие занятия, или каких работ нельзя было бы исполнить при такой настойчивой деятельности? Потому-то я смеюсь, когда иные называют меня прилежным, меня, считающим себя сравнительно с ним лентяем! А я разве не занят обязанностями государственными или относительно друзей? Между теми, чья вся жизнь посвящена словесности, кто не покраснеет, вспомня о моем дяде, за свою сонливую и праздную жизнь? Мое письмо вышло длинно, а между тем я хотел написать только то, о чем вы спрашивали, именно об оставленных им книгах. Впрочем, я полагаю, эти подробности будут вам приятны не менее книг…»

В этом письме заключаются драгоценнейшие сведения для биографии Плиния; но все-таки оно не разъясняет многих важных пунктов, насчет которых долго спорили. В нем есть полные сведения о сочинениях и трудолюбивых привычках знаменитого естествоиспытателя, но в нем почти ни слова нет о том, какие общественные должности занимал Плиний. Положительно известно, что он жил в Северной Африке; но не известно, в качестве ли чиновника, или путешественника. Он был в Германии и занимал важное место в войске Помпония Секунда. Но действительно ли он проехал эту страну по всей ширине? Видел ли он истоки Дуная и Северное море? Некоторые писатели, напр. г. Фе, отрицают это. Следовал ли он за Титом в Иудею во время войны, окончившейся взятием Иерусалима? Некоторые говорят об этом утвердительно. Точно так же утверждают и отрицают бездоказательно с обеих сторон, что Плиний был в Афинах и в прибрежной Азии.

Чтобы доказать, что он никогда не был в Иудее, Кювье указывает на неточность сведений относительно этой страны в Естественной истории Плиния. Если это не доказательство, то весьма сильное наведение. Кювье зато не сомневается, что Плиний был в Галлии. Он подкрепляет свое мнение такого же рода доказательством, но положительного свойства: в Естественной истории находится весьма подробное и совершенно точное описание Воклюзского источника. В самом деле, довольно вероятно, что Плиний возвращался из Германии через Галлию, южную часть которой мог, кроме того, посетить, возвращаясь из Испании.

Что касается служебных занятий, то Плиний несомненно служил в войске в царствование Клавдия. Но участвовал ли он в походе в Британию, откуда император воротился с триумфом? Некоторые биографы бездоказательно утверждают это. Их мнение имеет значение догадки, впрочем, не совершенно невероятной.

Точно так же можно только догадываться насчет должностей, занимаемых Плинием при Нероне. Этот тиран царствовал долго. Почти невероятно, чтобы человек, принадлежавший к правительству Цезарей и который не подвергался в это царствование прямому преследованию, мог в продолжение четырнадцати лет держаться вдали от дел. Плиний, в качестве писателя и ученого, мог хитрить с тиранией и скрывать те занятия, которые могли набросить на него тень. Действовать иначе, как уже замечено, было бы опасно. Но систематически уклоняться, жить в удалении, отказывать в содействии, когда