За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

чем те, “левые”, остающиеся…»{1387}. Левые эсеры начали шептаться о том, что большевики готовили их массовый расстрел прямо здесь – в здании Большого театра. Многие левые эсеры (если не подавляющее их большинство) прекрасно понимали, что «фракционное совещание большевиков – вранье, отвод глаз»{1388}.

Советские мемуаристы описали произошедшее в здании Большого театра как комедийный спектакль: «Все выходы из зала и из каждой ложи [театра] были блокированы красноармейцами из надежных частей. Чтоб выйти, надо было предъявить караулу билет [члена РКП(б)] или красную карточку члена большевистской фракции. За каких-нибудь 15 минут все большевики покинули зал заседания в Большом театре, а левые эсеры [… ] оказались арестованными. Какой хохот стоял в большевистской фракции!»{1389} Примерно то же было закреплено в массовом сознании советских граждан кинофильмом 1968 г. «Шестое июля», сценарий которого, написанный Михаилом Филипповичем Шатровым (хулиганский, как и остальные псевдоисторические «полотна» Михаила Филипповича), «вогнал» в некое подобие исторической «колеи» Владлен Терентьевич Логинов. В действительности процесс выхода большевиков из заблокированного латышами здания Большого театра растянулся примерно на час{1390}.

По образному выражению С. Д. Мстиславского, «толпа»{1391} большевиков втягивалась «в двери [… ] медленнее, чем любой хвост у табачной лавки»{1392}. Когда почти все большевики, не забывшие 6 июля захватить с собой фракционные или партийные билеты, покинули здание, М. А. Спиридонова поднялась на сцену и заняла председательское кресло, что вызвало у части левых эсеров некую эмоциональную разрядку – по словам С. Д. Мстиславского, «из зала на сцену побежал вверх по ярусам первый смех»{1393}.

Когда здание Большого театра покидали «последние, редкие уже»{1394}, ряды коммунистов, левые эсеры, «не сговариваясь»{1395}, затянули «…на сцене, в партере, на галерее, за креслами – в десяти местах, складываясь, сливаясь голосами:

“На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ”»{1396}.

Дмитрий Шляпников писал: «Мы уже вполне осознали, что вся наша фракция лев[ых] с.-р., фракция максималистов, с.-д. интернационалистов, анархистов-коммунистов и гости, не имеющие большевистских карточек, арестованы. Чувствуем себя, как арестованные, хотя, с другой стороны, было и смешно, кто посмел арестовать половину высшего органа? Но мы в новой “социалистической” тюрьме – Большом государственном театре. И ведем себя, как арестованные»{1397}.

Столь пессимистично, впрочем, были настроены не все. Сергей Мстиславский вспоминал позднее: «Мы, “левые”, остаемся, наконец, одни. Т[о] е[сть], вернее – мы остаемся “хозяевами” (Сергей Дмитриевич, в отличие от большинства своих товарищей, был неисправимым оптимистом. – С.В.), потому что в ярусах и в партере, и даже здесь, на сцене, много еще – не только “сочувствующих” – но и просто “беспартийных”, на зрелище пришедших людей: “чужих”, посторонних. Но теперь они – наши гости: они подчиняются нашему настроению, потому что [… ] на ближайший момент они чувствуют себя связанными с нашей судьбой и в ощущениях своих они ориентируются по ощущениям нашим. Прежняя хмурость сходит с зала. У барьера, перед первым рядом, и в проходе, заполняя “межи” между креслами, собирается фракция…»{1398}.

Для самоуспокоения левоэсеровская фракция затянула «Интернационал»: «“Вставай, проклятьем заклейменный…” Как сигнальная боевая ракета взвивается вверх победный торжествующий звук. И сверху вниз, десятками голосов, молодых, возбужденных, отвечает театр. Он кажется сейчас полным: во всех ложах у барьера стоят. И радостно видеть после недавней суетни недвижно стоящие, точно успокоенные гимном, фигуры. Со второй строфы голоса звучат уже уверенно и слитно: бесстройные на первых словах, не нашедшие друг друга сразу в обширности зала, они сладились, они крепят друг друга. Дирижирует хором Коваль – уфимец, с изрытым оспою “онегренным”, энергичным лицом. И, покрывая басы, вырывается не раз звенящий и нервный голос Биценко. Хорошо и уютно – под пенье. Даже в этом – таком “чужом”, раззолоченном, замещаненном (прилагательное, производное от «мещан». – С.В.) кистями да красными штофами, растопыревшемся барьерами лож-зале. Вспоминаются студенческие девяностые годы – Манеж, в который загоняли нас, “бунтовщиков”, забастовщиков, и где мы коротали время… да разъезда по “Пересыльным” и “Казачьим” – под такие же песни… »{1399} После «Интернационала» заблокированные в Большом театре революционеры спели «Смело, товарищи, в ногу»{1400}.

После четырех-пяти песен левоэсеровские делегаты подустали, и хор заметно поредел. В закоулках зала и сцены, у перекрытых латышами входов, завязались групповые разговоры, по наблюдениям С. Д. Мстиславсского, встревожившие М. А. Спиридонову{1401}.

Дабы хоть чем-то занять товарищей и не допустить деморализации своих товарищей, Мария Александровна предложила устроить «небольшой импровизированный митинг», события которого изложены в воспоминаниях Д. Шляпникова: «Тов. Коваль-Бардин (Уфа – Златоуст) излагает историю Интернационала, останавливаясь на роли Мих[аила] Бакунина в создании Интернационала и на его бунтарских идеях. Речь следующего оратора, говорившего по текущему моменту, прерывается шумом сверху со стороны гостей. Шум подавляется пением “Интернационала”. Затем выступает т. Элькина, которая заявляет, что сейчас один из членов бюро ходил к тем дверям, в которые вошли большевики. Никого из большевиков у дверей нет, член бюро попытался пройти в двери, но латыши, вооруженные до зубов, его не пустили, на вопрос “Где большевики?” ему ответили: “Спросите у Глафиры Ивановны [Теодорович] (старая большевичка. – С.В.)”. Явно, что большевики через задние двери убежали со съезда, оставив другую половину съезда под арестом. “Врешь! Лжешь! Долой ее! Вон ее! Провокаторша!” – несется с верхов, с мест гостей, от большевиков, не захвативших свои партийные карточки и не могущих потому выбраться на волю. Пением “Интернационала” вновь удается подавить этот шум и истерические выкрики испугавшихся»{1402}.

Когда выступали ораторы, С. Д. Мстиславский регулярно поглядывал на М. А. Спиридонову. Реакция на выступления инициатора «митинга» четко показывала, что, за исключением отвлечения товарищей от мрачных мыслей, смысла в этом митинге не было никакого: «Устало опустив голову на руки, слушает… или не слушает… Спиридонова. И от хрупкой, слабенькой фигуры ее [… ] как будто опять темнеет, заволакивается туманом театр»{1403}.

В 10 часов вечера ряды заложников пополнились левыми эсерами – членами Мандатной комиссии съезда, которые «никого не видали и ни о чем не слыхали – даже о Мирбахе узнали от большевиков»{1404}. Фракция левых эсеров четырежды пыталась вступить в переговоры с большевиками, однако последние были настроены совершенно бескомпромиссно. Причем к Спиридоновой со товарищи не соизволил прийти даже В. А. Аванесов{1405}, который, в соответствии с распоряжением Я. М. Свердлова, остался в здании Большого театра для организации фильтрации участников съезда{1406}.

В 11 часов вечера левые эсеры решили обсудить сложившееся положение. Д. Шляпников указал: «В зале Большого театра сделать это было нельзя – оставшиеся гости