За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

не годен. Однако Вацетис, пораженный заявлением Муралова, задал вопрос: «Кто же будет командовать войсками?» Иоаким Иоакимович предполагал, что ответом будет: «Я», – поскольку Николай Ильич Подвойский «имел полные революционные права на это»{1338}. В этом случае Вацетис становился «как бы»{1339} начальником его штаба. Однако Иоаким Иоакимович вновь ошибся в расчетах. «Муралов сказал, чтобы я дал им командующего. Теперь уже получалась какая-то нелепость, и в сущности мне было выражено недоверие»{1340}, – констатировал Вацетис. Латыш-военспец задал вопрос Муралову в лоб:

– Значит ли это, что мне выражается недоверие?

Н. И. Муралов, очевидно, не желая подставить Я. Я. Пече и Я. Я. Козака, которые рекомендовали им с Н. И. Подвойским привлечь И. И. Вацетиса к составлению плана, а отнюдь не доверить начальнику Латышской стрелковой советской дивизии командование войсками в предстоящей операции по подавлению мятежа, ответил сердито, что никаких объяснений он давать не собирается, а приказывает Вацетису поскорее составить план операции и назначить командующего войсками. Иоаким Иоакимович назвал командира 1-й Латышской стрелковой бригады Петра Дудина{1341} (Вацетис не вполне точно называет Дудина «комбригом» – по сложившейся традиции так же будем поступать и мы), за которым немедленно «был послан автомобилист»{1342}.

Вацетис спросил Муралова, какие войска будут участвовать в атаке и сколько войск будет у Дудина. Николай Иванович пояснил:

– Все московские войска делятся на три категории. К первой категории относятся те войска, которые находятся в Ходынском лагере. Эти войска подготовляются для войны с Германией, и они объявили нейтралитет. Вы с ними не считайтесь. Ко второй категории относятся различные отряды, они ни туда, ни сюда. К третьей категории относятся латышские стрелки и одна школа курсантов 80 человек. Эти войска безусловно преданы большевикам, и на них можете рассчитывать для подавления Левоэсеровского восстания{1343}.

Вацетис заметил Муралову, что для ночной атаки одних латышей мало, и выразил недоумение, почему к подавлению мятежа не привлекли отряды Красной гвардии (несмотря на декрет о создании РККА, продолжали формироваться и красногвардейские отряды – для их использования на «внутренних фронтах» РСФСР). Кроме того, Вацетис решительно заявил Муралову, что план атаки, который он составит, только он сам и сможет выполнить.

Николай Иванович дал ответ в повелительном наклонении:

– Делайте то, что приказано.

Вацетис принялся обдумывать план предстоящих действий. Предполагалось, что в распоряжении левых эсеров находится до 2 тыс. штыков, 8 орудий, 64 пулемета, 4–6 бронемашин (по другим данным, в распоряжении левых эсеров находилось 48 пулеметов, 6 орудий и 4 бронемашины). Где эти войска и что они делают, известно не было. Время от времени приходили «какие-то разведчики» и докладывали добытую информацию, по итогам анализа которой у Иоакима Иоакимовича сложилось впечатление о том, что мятежники действовали «нерешительно»{1344}.

К счастью, у двух большевиков и латыша-военспеца хватило здравого смысла, не дожидаясь составления плана, направить трех эмиссаров, первого – для окончания формирования двух запасных советских батарей, второго – для сформирования батареи из слушателей 1-х Советских инструкторских курсов, а третьего – для экстренной переброски в Москву из Люблино кавалерийских частей{1345}.

Когда в здание Высшего военного трибунала привезли П. Дудина, И. И. Вацетис сообщил своему подчиненному решение Н. И. Муралова и Н. И. Подвойского (странно, что Вацетис сделал это при самих Муралове с Подвойским) о его назначении «комбрига» командующим войсками при ночной атаке. Вацетис поставил ему задачу отправиться в Хамовнические казармы и собирать войска к храму Христа Спасителя. Дудин попытался было уклониться от назначения со ссылкой на неподготовленность к действиям в центре большого города, однако Муралов прикрикнул на него и пригрозил трибуналом («благо» они, как мы помним, и находились в здании трибунала) – «в случае неповиновения или плохого выполнения задачи»{1346}. Не стоит сомневаться в утверждении Вацетиса о том, что Дудин «… уехал крайне взволнованным»{1347}.

Пока В. И. Ленин и те, на кого он сумел опереться, тратили время на разработку бесполезных планов, вожди левых эсеров действовали еще менее результативно. М. А. Спиридонова и член ЦК ПЛСР Л. Б. Голубовский{1348} (если верить статье из «Известий ВЦИК», опубликованной 8 июля, с одобрения ЦК ПЛСР или, как минимум, их товарищей по ЦК В. А. Карелина и Б. Д. Камкова{1349}) допустили чудовищную ошибку. Они отправились из отряда Д. И. Попова, в котором они были в полной безопасности, в здание Большого театра (правда, Голубовский, в отличие от Спиридоновой, вовремя скрылся и арестован не был). В источниках есть четыре варианта мотивировки, мягко говоря, рискованного решения М. А. Спиридоновой. Мотивировку В. А. Карелина и Б. Д. Камкова, озвученную ими на митинге во дворе Морозовского особняка (если «Известия ВЦИК» точно передали слова двух левоэсеровских цекистов два дня спустя) мы уже привели. По выражению ЦК ПЛСР, Мария Александровна приехала в здание для руководства «фракцией левых социалистов-революционеров» съезда и защиты позиций ПЛСР, а Ю. В. Саблин показал на допросе, что «М. А. Спиридонова отправилась на съезд для оглашения декларации ЦК ПЛСР»{1350}. По признанию самой Спиридоновой, она хотела «загородить свою партию и тех “малых си[х]” (за соблазн которых Евангелием предусмотрена геенна огненная. – С.В.) – крестьян, рабочих, матросов и солдат, которые шли за ней»{1351}, прекрасно понимая, что большевики вполне могут «сгоряча» расправиться с левоэсеровской фракцией съезда.

В данном случае, полагаем, Марии Александровне было виднее, по какой именно причине она направилась в здание Большого театра, тем более что позднее, в ноябре 1918 г., она напомнила большевикам в письме их Центральному комитету: «Я пришла к вам 6 июля для того, чтобы был у вас кто-нибудь из членов ЦК нашей партии, на ком вы могли бы сорвать злобу и кем могли бы компенсировать Германию (об этом я писала вам в письме от того же числа, переданном [В.А.] Аванесову)»{1352}. Не случайно В. А. Карелин позднее (1921) вспоминал об июльских событиях 6 июля 1918 г.: «…в рядах лев[ых] эсеров было настроение, которое М. А. Спиридонова [… ] очень хорошо характеризует одним словом “голгофизм”»{1353}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, после того, как М. А. Спиридонова уехала на съезд, в штабе поповцев осталась группа левоэсеровских цекистов, часть которых «…была настроена очень решительно (Прошьян, Магеровский), часть выжидательно (Камков, Карелин), [а] часть вообще не отдавала себе отчета в происходящем (Трутовский, Левин, Черепанов)»{1354}. В. Е. Трутовский позднее, в январе 1919 г., очень уверенно вел антибольшевистскую агитацию. В частности, 14 января он заявил на общем собрании членов Виленской организации левых эсеров и сочувствующих: «…наша партия до июльского поражения имела большое влияние на трудовые массы (как на пролетариат, так и на трудовое крестьянство), и, как бы большевики ни подтасовывали выборы, наша партия все-таки получила большинство; большевики, видя в лице нас сильного конкурента, решили порвать связи с нами