За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

А. М. Трепалов удостоился чести быть лично разоруженным М. А. Спиридоновой: «матросы держали его за руки, а она вынула из кармана револьвер»{1294}. После ареста большевиков из ВЧК пришли Д. А. Черепанов и Ю. В. Саблин, причем первый «радостно»{1295} заявил:

– У вас были октябрьские дни, у нас июльские…{1296}.

Донат Черепанов, судя по всему, был веселым{1297}, неунывающим человеком, авантюристом, которому была важна не реализация политической программы, а борьба с прозой жизни (то, что в подобной борьбе гибнут ни в чем не повинные люди, Доната Андреевича не волновало). Г. Е. Зиновьев через несколько дней после событий 6–7 июля в Москве напомнил левым эсерам, присутствовавшим на заседании Петросовета, как в октябре 1917 г. петроградские улицы «…наводнились рабочими-красногвардейцами, десятками тыс[яч] рабочих с винтовками»{1298}, и задал риторический вопрос: «Разве это было в Москве теперь?»{1299}

Надо отметить, что Г. Е. Зиновьев всегда очень тщательно следил за выступлениями «товарищей противников» большевиков – меньшевистской прессой. Весьма возможно, что на сей раз Григория Евсеевича натолкнули на его мысли о природе происходящего интересные наблюдения о «Левоэсеровском июле», сделанные меньшевиком В. Строевым: «Левые эсеры в июле 1918 г. пытались повторить то, что большевики выполнили в октябрьские дни после неудавшейся робкой и нерешительной репетиции 3–5 июля. Как тогда большевики – и в июле, и в октябре – основным лозунгом борьбы выдвинули прекращение “соглашательской” политики, тормозившей дальнейшее развитие революции, так и теперь левые эсеры взяли в руки бомбы и винтовки и выступили на борьбу за власть во имя той же ненависти к “соглашательству”, но уже на этот раз к соглашательству не меньшевиков и эсеров, а самих непримиримых большевиков. В сохранении брестской “передышки”, в замедлении темпа “коммунистических” национализаций увидели взбунтовавшиеся левые эсеры “соглашательство” с германскими империалистами и российским капиталом, увидели “измену” принципам Октябрьской революции. И, не получив большинства на V Всероссийском съезде Советов, они использовали право восстания, которого не отрицает за ними даже “Красная газета”.

Левоэсеровское выступление не только в основном лозунге, но и во многом другом сходно с прошлогодним большевистским. События – исхода [левых] эсеров со съезда перед резолюцией [старого большевика М.М.] Лашевича, убийство гр. Мирбаха, уличные столкновения в Москве и Петрограде, ликвидация заговора – протекли с калейдоскопической быстротой и так же плохо были осмыслены зрителями, как и незадачливая большевистская репетиция Октября (третьиюльская попытка военного переворота, предпринятая большевиками по настоянию «Военки» в 1917 г. – С.В.).

Но при чистом внешнем сходстве в июльских выступлениях большевиков и левых эсеров (соответственно, 1917 и 1918 гг. – С.В.) мы видим и громаднейшую разницу, которая едва ли была учтена левыми эсерами, попытавшимися повторить одно из большевистских действ. Большевистский июль – это как-никак выступление масс, пусть не осознавших еще ни целей, ни методов борьбы, пусть не уверенных в своих силах, но все же выступление масс… (Многоточие Строева. – С.В.) И большевики только сделали робкую попытку использовать стихию в целях захвата власти, или, как они сами объясняли свое поведение в июльские дни, партия большевиков взяла под свою охрану и свое руководство движение, не ими начатое, не ими организованное. Левые же эсеры выступили как сознательные заговорщики, только своими завершенными действиями намереваясь привлечь сочувствие масс и вовлечь их в борьбу до окончательной победы. Они повторили в сущности (правда, без большевистской победы) Октябрьский переворот, когда большевики, вопреки всему тому, что они говорили и говорят теперь, действовали как кружковые заговорщики (стандартное обвинение большевиков со стороны меньшевиков. – С.В.), которые довольно верно определяли настроение оставшихся пассивными масс»{1300}.

Впрочем, члены ПЛСР, будь они менее подавлены происходящими событиями, вполне могли бы ответить Г. Е. Зиновьеву, как, впрочем, и «новожизненцам» вопросом на вопрос: откуда в Москве взялись бы тысячи левоэсеровских дружинников-крестьян?

Нельзя не отметить, что одобренный Я. М. Свердловым приступ легкомыслия Ф. Э. Дзержинского, поехавшего к поповцам с двумя руководящими работниками ВЧК вместо латышского стрелкового эскорта, имел положительное внешнеполитическое последствие: К. фон Ботмер позднее отметил в дневнике, что недоверие германских представителей к ВЧК «осталось прежним», однако к Ф. Э. Дзержинскому лично «значительно поубавилось, т. к. он был арестован повстанцами и подвергнут плохому обращению»{1301}.

Весьма примечательно, что в 1990-е гг. появилась гипотеза о том, что убийство Вильгельма фон Мирбаха было, если и не подготовлено В. И. Лениным и Ф. Э. Дзержинским, то уж по крайней мере совершено с их ведома. В статье о Якове Блюмкине эти гипотезы излагает В. А. Савченко: «Есть версия, что мятежа как раз и не было, а была провокация, была оборона левых эсеров от нападения большевиков и попытка освободить своих лидеров, незаконно арестованных большевиками.

Как развитие этой версии выступает гипотеза О. Шишкина (Битва за Гималаи. М., 1999) и В. Романова (Убит[ь] 6 июля. М., 1997). Оба автора утверждают, что убийство Мирбаха было подготовлено Лениным и Дзержинским. О планах убийства Мирбаха в немецком посольстве знали задолго до “визита” Блюмкина. Немецкие дипломаты даже обращались в ВЧК с просьбой пресечь возможное покушение»{1302}. Проанализируем информацию, содержащуюся в одном из указанных изданий – книге О. А. Шишкина, к несомненному достоинству которой, отметим, относится введение в научный оборот документов из ряда архивов, в том числе ведомственных.

О. А. Шишкин безусловно прав, когда он пишет, что в германское посольство поступила информация о подготовке покушения на посла (но, подчеркнем, не «плана теракта», и тем более никак не «за несколько месяцев»{1303}). Однако сложно согласиться с заявлением О. А. Шишкина о том, что реакция Ф. Э. Дзержинского была «более чем сдержанной»{1304}. Председатель ВЧК, как мы помним, через Л. М. Карахана сообщил в германское посольство о необходимости произвести арест допрошенного им В. И. Гинча и Бендерской, но ответа Ф. Э. Дзержинский удостоен не был – арест обоих был произведен только после убийства В. фон Мирбаха. Сотрудникам посольства, если они были нацелены на результат (в данном случае на предотващение покушения), следовало доверить Ф. Э. Дзержинскому ведение следствия в полном объеме. Они этого, к сожалению для графа Мирбаха, не сделали.

О. А. Шишкин пишет: «Позднее в частном разговоре со своей соседкой – женой наркома просвещения Розанель-Луначарской (так в книге О. А. Шишкина именуется Наталья Луначарская-Розенель. – С.В.) и с ее двоюродной сестрой Татьяной Сац Блюмкин откровенно признался – о плане покушения знал Ленин. И хотя он лично с вождем на эту тему не разговаривал, но… зато беседовал с Дзержинским. Что же мог сказать лейтенанту Мюллеру Феликс Эдмундович? То, что подписи и удостоверения (вторая неточность – не удостоверения{1305}, а удостоверение – одно на двоих. – С.В.) были настоящими? То, что [левый] эсер, начальник отдела по борьбе с иностранным