За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

В половине четвертого народный комиссар по иностранным делам Чичерин вызвал срочно по телефону генерала Бонч-Бруевича и предупредил его, что сейчас с ним будет говорить председатель Совнаркома Ленин. Подошедший к телефону Ленин сообщил Бонч-Бруевичу: “Только что в здание германского посольства брошены две бомбы, произведшие большое разрушение. Вызовите немедленно две роты. Выезжайте сами на место происшествия. Оцепите весь район. Примите меры к поимке преступников”»{1237}.

Надо признать, что в данном случае составители биохроники совершенно напрасно доверяют «товарищам противникам» (выражение корифея российской социал-демократии Павла Борисовича Аксельрода) большевиков. Для начала подчеркнем, что ни из «Правды», ни из «Известий ВЦИК» составители биохроники действительно не могли почеркнуть никаких сведений о «Первом распоряжении Ленина», поскольку ни в органе ЦК и Московского комитета РКП(б), ни в главной советской газете такой информации не было (и, как мы беремся доказать, быть не могло). Отметим, что следом за приведенным «Первым распоряжением Ленина» идет второй подраздел статьи под общим заголовком «Убийство германского посла» – «Разные версии». Из этого подраздела ясно виден отнюдь не высокий уровень информированности «новожизненцев». Их «соб[ственный] корр[еспондент]» явно прибыл в Денежный переулок к «шапошному разбору», уже после отъезда В. И. Ленина и Я. М. Свердлова (кстати, сам факт приезда в дом Берга двух членов ЦК большевиков этим собкором даже не упомянут). Из многочисленных (и, что важно, не только мемуарных) источников мы знаем, что связь со Штабом Высшего военного совета (независимо от места его дислокации), в том числе телефонная, у Московского Кремля была надежной. В. И. Ленин и М. Д. Бонч-Бруевич многократно перезванивались и проводили необходимые срочные согласования в любое время дня и ночи. Несколько позднее, в декабре 1918 г., Н. И. Подвойский заявил Н. А. Сулейману: «Пусть бы попробовал Вам начальник фронта сказать, что я Вам не дам сведений, да Вы в тот же день были бы у т. Ленина, как это делал [Н.И.] Раттэль{1238}, который шпигует Бонч-Бруевича и тот тридцать раз ночью звонит [председателю Совнаркома] по пустому делу. Вы тогда (летом 1918 г. – С.В.) не были так щепетильны к полевому уставу. Всё это нужно осуществить не только для того, чтобы пригвоздить начальника или комиссара, а чтобы пригвоздить и меня, и Троцкого, и [ленинский] Совет [Рабочей и Крестьянской] Обороны, если он будет грешить, и в результате все мы будем [на допросе в прокуратуре] у Крыленко»{1239}.

Таким образом, заявление о том, что для разговора с В. И. Лениным генерала старой армии «вызвал срочно по телефону» Г. В. Чичерин, представляется не заслуживающим доверия. Когда бы В. И. Ленину понадобился М. Д. Бонч-Бруевич, глава правительства немедленно связался бы с ним сам. В крайнем случае у него для этого были секретарь Совнаркома Николай Петрович Горбунов, личный секретарь Лидия Александровна Фотиева и ее помощницы. В. И. Ленин, в отличие от И. В. Сталина, помнил и ценил заслуги своих товарищей по российскому социал-демократическому и коммунистическому движению. В частности, вождь высоко ставил Г. В. Чичерина, вложившего в революцию всё свое состояние и лично много сделавшего для партии и победы ее дела. Расхождения Чичерина с большевиками после Лондонского съезда РСДРП 1907 г., по образному выражению меньшевика Ивана Михайловича Майского, сгорели «в огне мирового пожара»{1240}. Ленин не стал бы бестактно превращать Чичерина в своего секретаря даже в чрезвычайных обстоятельствах. И главное – Михаил Дмитриевич, к счастью, написал воспоминания, которые составители ленинской биохроники в данном конкретном случае не учли. И из них ясно, что генерал старой армии и брат совнаркомовского управляющего делами не сумел бы при всем желании быстро приехать в дом Берга, поскольку в это время он со Штабом Высшего военного совета… находился в Муроме и собирался приехать в Москву только 8 июля – на очередное заседание Высшего военного совета{1241}. Весьма вероятно, что подобные сообщения и станут одной из (наряду с основной, связанной с меньшевистской и полуменьшевистской критикой нарождавшегося большевистского режима) причин того, что большевики прихлопнут «петроградское издание общественно-литературной социал-демократической газеты» буквально через неделю: последний номер «Новой жизни» выйдет 16 июля 1918 г.

Ранее 16 часов 20 минут 6 июля В. И. Ленин написал текст Обращения{1242} во все районные комитеты РКП(б), во все районные совдепы, всем штабам Красной армии (обратим внимание на то, что районные комитеты ПЛСР вождь мировой революции в качестве адресатов поставить не соизволил): «Около трех часов дня брошены две бомбы в немецком посольстве, тяжело ранившие Мирбаха. Это явное дело рук монархистов или тех провокаторов, которые хотят втянуть Россию в войну в интересах англо-французских капиталистов, подкупивших и чехословаков. Мобилизовать все силы, поднять на ноги всё немедленно для поимки преступников. Задерживать все автомобили и держать до тройной проверки»{1243}.

После 16 часов 20 минут В. И. Ленин заслушал по телефону доклад В. Д. Бонч-Бруевича из германского посольства об обстоятельствах покушения на В. фон Мирбаха и его смерти{1244}.

После этого председатель Совнаркома посовещался с К. Б. Радеком – видимо, все же по телефону. А потом подошли Л. Д. Троцкий, а позднее, судя по воспоминаниям Льва Давидовича (более надежные источники в распоряжении исследователей на данный момент отсутствуют), Я. М. Свердлов. Примечательно, что в своем выступлении на вечере памяти В. И. Ленина Л. Д. Троцкий заявил: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. [… ] он перепутал близко звучащие немецкие слова, и вместо “сочувствие” сказал “сострадание”, что, конечно, было бы оскорбительно чопорной вильгельмовской дипломатии»{1245}. Из того фрагмента, который мы процитировали, совершенно четко следует, что Троцкий слышал оговорку Ленина собственными ушами. Тем более странно, что вскоре после данного выступления Троцкий написал в своей книге о Ленине нечто совсем иное:

«– Как еще там (в посольстве. – С.В.) скажешь, – говорил Владимир Ильич, покачивая головой. – Я уж с Радеком об этом сговаривался. Хотел сказать “Mitleid”, а надо сказать “Beileid”.

Он чуть-чуть засмеялся…»{1246}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина в 1924 г., как после звонка председателя Совнаркома: «…Я приехал к нему, и в две-три минуты, держа трубку у уха, он со мной переговорил обо всем.

– Вот новость, – сказал он, – совершенно неожиданное колебнутие мелкой буржуазии.

Помню это характерное слово “колебнутие”, так метко определившее историческую значимость левоэсеровского выступления. И сейчас же Владимир Ильич произносит в телефон:

– А проверены ли все входы и выходы у Большого театра?

Вот вам живой кусок Ленина (как изящно! – С.В.). В нем постоянно параллельно проходили два процесса: один теоретический – определять значимость события, те последствия, которые из него вытекают, и найти выход, и второй – практический: сейчас же найти рычаг, средство ликвидировать восстание, не утратить темпа, не пропустить ни одной секунды.

И когда я заметил т. Ленину:

– А не явятся