За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

(У Диккенса есть какое-то подобное сравнение.)

Он подумал и сказал:

– Это и есть судьба их – оказаться вишневой косточкой в интересах белогвардейщины.

Тут же он цитирует Энгельса по-немецки и, как нельзя кстати, вспоминает его меткую характеристику: “закусивший удила мелкий буржуа”.

Вскоре пришел т. Свердлов, также вызванный им (Лениным. – С.В.) по телефону. Лицо т. Свердлова никогда не менялось (даже немногочисленных кадров кинохроники достаточно для понимания того факта, что это не так. – С.В.).

– Придется, видно, от Совнаркома опять перейти нам на Ревком, – сказал он, – но таким тоном, как будто ничего не случилось»{1247}.

Чуть позже, но в том же 1924 г., в книге «О Ленине» Л. Д. Троцкий передал эпизод уже чуть иначе:

«Через несколько минут после звонка [председателя Совнаркома] я был в кабинете Ленина. Он изложил мне фактическую сторону, каждый раз справляясь по телефону о новых подробностях.

– Дела! – сказал я, переваривая не совсем обычные новости. – На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем.

– Д-да, – ответил Ленин с тревожным смехом. – Вот оно – очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа… – Он так иронически и сказал: колебнутие. – Это то самое состояние, о котором Энгельс выразился: “der rabiat gewordene Kleinbürger” (закусивший удила мелкий буржуа).

Тут же спешные переговоры по телефону – короткие вопросы и ответы – с Наркоминделом, с ВЧК и с др[угими] учреждениями. Мысль Ленина, как и всегда в критические моменты, работала одновременно в двух плоскостях: марксист обогащал свой исторический опыт, с интересом оценивая новый выверт – “колебнутие” – мещанского радикализма, в то же время вождь революции неутомимо натягивал нити информации и намечал практические шаги. Шли сведения о восстании в войсках ВЧК (этого не могло быть по определению. – С.В.).

– Как бы, однако, левые эсеры не оказались той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться…

– Я как раз об этом думал, – ответил Ленин, – ведь в том и состоит судьба колебнувшегося мелкого буржуа, чтобы послужить вишневой косточкой для нужд белогвардейца… Сейчас надо во что бы то ни стало повлиять на характер немецкого донесения в Берлин. Повод для военного вмешательства предостаточный, особенно если принять во внимание, что Мирбах, вероятно, все время доносил, что мы слабы, что не хватает лишь толчка…

Скоро прибыл Свердлов, такой же, как всегда.

– Ну что, – сказал он мне, здороваясь с усмешкой, – придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому.

Ленин тем временем продолжал собирать справки. Не помню, в этот ли момент или позже получилось сообщение, что Мирбах скончался. Нужно было ехать в посольство выражать “соболезнование”. Решено было, что поедут Ленин, Свердлов и, кажется, Чичерин. Возник вопрос обо мне. После летучего обмена мнений меня освободили»{1248}.

В статье 1925 г. «Памяти Свердлова» Л. Д. Троцкий передал данный эпизод с очередными незначительными изменениями: по его словам, в самый «разгар»{1249} Левоэсеровского мятежа Я. М. Свердлов прибыл из Большого театра, прямо с V Всероссийского съезда Советов, в кабинет В. И. Ленина и, поздоровавшись, сказал «с усмешкой:

– Ну что, придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к Ревкому?»{1250}

Дело не в интонационных тонкостях: после получения известия о покушении на В. фон Мирбаха не то что о «разгаре» мятежа, о котором Л. Д. Троцкий рассказал в статье памяти Я. М. Свердлова, но даже о «восстании в войсках ВЧК» и речи идти не могло, а потому вопрос о входах и выходах из Большого театра едва ли был задан в это время. Как мы увидим, после возвращения В. И. Ленина и Я. М. Свердлова из германского посольства состоится еще одно заседание «Совнаркома», и, видимо, почти через шесть лет Л. Д. Троцкий соединит два заседания узкого состава «Совнаркома» (а фактически два заседания Бюро ЦК РКП(б)) в одно.

Л. Д. Троцкий также поведал в 1924 г.: «Владимир Ильич говорит ему, что нужно немедленно сделать то-то и то-то. Тов. Свердлов отвечает: “Уже”. Это было его любимое слово. Владимир Ильич потом часто говорил мне, что вот мы, мол, обсуждаем, что надо было сделать то-то и то-то, но, наверное, у Свердлова это “уже”»{1251}. Единственное, что мог «уже» сделать к тому времени Я. М. Свердлов, так это отдать распоряжение о начале следствия. Однако в данном случае В. И. Ленин не мог не заметить, что для ведения следствия по столь важному делу сотрудники Военного контроля не подходили – это следует по крайней мере из того факта, что, как мы увидим, глава советского правительства назначит ответственным за проведение расследования неизмеримо более авторитетное лицо, нежели уполномоченный Военного контроля. По всей видимости, если Л. Д. Троцкий не выдумал на вечере памяти В. И. Ленина вопрос главы советского правительства о выходах из Большого театра, вопрос этот был задан на втором заседании «Совнаркома», которое состоялось после возвращения двух членов ЦК большевиков в Кремль из Денежного переулка.

Независимо от «ценности» рассказов Л. Д. Троцкого 1924 г., В. И. Ленин совершенно точно успел посовещаться с К. Б. Радеком, а потом с самим Л. Д. Троцким и с Я. М. Свердловым о мерах, которые было необходимо предпринять в связи с покушением на В. фон Мирбаха.

Вероятно, примерно в это же время Я. М. Свердлов, который после теракта всерьез рассматривал возможность возобновления военных действий с Германией, увиделся с К. Б. Радеком и дал ему партийное поручение: в случае очередного возобновления наступления немецких частей и как неизбежного следствия нашей эвакуации «на восток» совместно с венгром-интернационалистом Белой Куном, «наоборот, эвакуироваться на запад для создания агитационной базы на оккупированной территории в районе Смоленска»{1252}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. Это были самые тяжкие минуты его жизни»{1253}. Правда, через некоторое время (но в том же 1924 г.) Троцкий внес коррективы в свой рассказ в книге «О Ленине»: «Он (Ленин. – С.В.) [… ] оделся и твердо сказал Свердлову: “Идем”. Лицо его изменилось, стало каменисто-серым. Недешево Ильичу давалась эта поездка в гогенцоллернское посольство с выражением соболезнования по поводу гибели графа Мирбаха. В смысле внутренних переживаний это был, вероятно, один из самых тяжких моментов его жизни»{1254}.

В историографии истории латышских стрелков встречается утверждение о том, что в германское посольство для выяснения обстоятельств покушения поехали Ф. Э. Дзержинский и В. Д. Бонч-Бруевич в сопровождении роты латышских стрелков из охраны Кремля, а вскоре в посольство прибыли В. И. Ленин и Я. М. Свердлов{1255}. Со временем и очередностью прибытия здесь всё верно, однако сложно поверить, что Бонч-Бруевич и Дзержинский приехали в сопровождении целой роты. Более реалистично выглядит основанное на воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича заявление о том, что в германское посольство «незамедлительно» прибыли сам В. Д. Бонч-Бруевич вместе с комендантом Кремля П. Д. Мальковым