Исповедь дьявола - Софи Баунт

«Я не тот, кто тебе нужен».

«Ты не знаешь меня».

Глеб садится на пол вместе со мной, продолжает извиняться, но для меня не существует ни его слов, ни времени – оно останавливается. Я плачу. Беззвучно. Словно фарфоровая статуэтка, из мертвых глаз которой текут кровавые слезы.

Сердце разрывается на куски. Желудок рухнул куда-то в пятки и словно вообще вынырнул из тела.

Я не верю.

Не хочу верить.

Но сам Виктор – сам! – он каждый день подтверждал слова Глеба, он пытался мне признаться, но не сделал этого, позволил мне влюбиться в него… как… как он мог так поступить?..

Глеб что-то скулит мне в шею, и я вонзаюсь в его предплечья так сильно, что почти разрезаю белую рубашку.

Ни ног, ни рук я больше не чувствую. Не реагирую на то, что Глеб пытается привести меня в чувства, хотя ему и самому бы не помешал укол успокоительного.

– Спасибо, – тихо выговариваю я.

Глеб поднимает на меня серо-голубые глаза с красными полосками на склере.

– С-спасибо? – переспрашивает он.

– Ты спас меня от ужасной ошибки, – едва слышно произношу я, чувствуя внутри такую сильную боль, будто каждый звук солью въедается в мои вновь оголенные раны прошлого.

Глава 22

Она плывет по темному коридору резиденции, словно призрак, бесшумно и медленно, немая и безликая, лишь кресты на ее шее время от времени скрежещут друг об друга – три железных массивных креста. Подол ее черно-алого плаща тянется следом на метр в длину. Капюшон скрывает лицо. Женщина поднимает руку в черной митенке к портретам на стене, касается глаз изображенных людей, вонзается в них ногтями, не прекращая свой путь. Полотна рвутся. Лезвия под ногтями женщины разрезают нарисованные лица. Одно за другим. Элла Чацкая. Ион Крецу. Глеб. Мой отец… Вся стена занята портретами знакомых мне людей, которые превращаются в испорченные полотна. Из разрезов сочится кровь, стекает по раме и капает на темный паркет.

Я бреду за женщиной, будто заколдованная, пока перед ней не возникает мужчина в черном деловом костюме. Он с нежностью во взгляде касается ее ледяной щеки ладонью, а потом оставляет поцелуй на ее губах.

Я узнаю этого человека.

Лев Гительсон…

Женщина обхватывает его шею и отвечает на поцелуй, страстно и жадно, но в какой-то момент лезвия под ее ногтями вдруг вонзаются в пульсирующую вену на шее Льва, и он падает на колени, истекая кровью, но до последней секунды, до последнего вздоха – в его глазах горит восхищение по отношению к собственной убийце.

– Моя Мэри… – хрипит Гительсон перед смертью.

Кровавая Мэри снимает черный капюшон и поднимает на меня взгляд почти прозрачных серых глаз, обведенных алой краской…

***

Я вздрагиваю, вырываясь из царства снов. Кожа покрылась холодным потом. Сердце учащенно бьется. Мне требуется около минуты, чтобы осознать, что Кровавая Мэри была лишь моим кошмаром… прежде чем я вспоминаю, где вообще нахожусь.

С ним…

Просыпаться рядом с Лео всегда было для меня чем-то особенным, трепетным, однако после его исчезновения я поклялась себе не вспоминать о подобном, открывая утром глаза. И вот солнце касается моих век, чтобы вновь подарить возможность ощутить себя счастливой. Хотя бы на минутку.

Лео спит рядом, положив ладонь на мою талию. Мы под одним одеялом. От тела адвоката исходит приятный жар, и хочется прижаться к нему, но я вовремя останавливаю свой порыв. Почти вовремя, ага. Пальцы успевают прикоснуться к линиям пресса Лео, его горячей коже, очертить рельеф. Ох, дьявол… во сне он еще красивее и сексуальнее. Не знала, что подобное возможно. А как от него пахнет! Аромат древесных духов смешался с запахом роз от постельного белья, и можно только поражаться: как в дурмане этого райского духа мне мог присниться фильм ужасов?

Я хмыкаю, понимая, что ночь мы провели в объятьях друг друга.

Лео все-таки заполучил свой новогодний подарок: мы спали вместе, как он и хотел. Однако и мне выпал неожиданный приз – новость, что меня собираются грохнуть. Вернее, меня убьют, если Лео откажется выполнять поручения «Затмения»…

И это не считая новости о моем отце, который тронулся умом и сидит в подвале!

Я падаю затылком на подушку, задумываюсь, сколько слез пролила ночью. Глаза болят. Веки опухли. Лицо будто онемело! Я чувствую себя размякшим пряником, который в новогоднюю ночь упал в бокал шампанского. Ужасно хочется пить. Видимо, слез я пролила на три года вперед. Да, такая вот я жалкая. А как иначе? За один день на меня свалилось столько дерьма, сколько людям за тридцать лет не выпадает. Я не могла остановиться, потому что не видела ни одной капельки света.

Нет ничего хуже, чем чувствовать свою беспомощность, чувствовать, что ты ни хрена не можешь сделать, и тебе остается лишь принимать неизбежное.

Больше всего ужасает даже не тот факт, что мне перережут горло, нет, – я не могу понять, как же мне отныне жить, зная, что моя судьба зависит от других людей?

Да, естественно, я понимала, насколько опасны отношения с киллером из тайного общества. Нечего теперь жалеть себя и причитать. Однако я все равно не могу поверить, что из меня сделали оружие – инструмент для контроля над Лео.

И теперь Лео будет делать все, что ему скажут, лишь бы меня не прикончили? Как жить с таким осознанием?

Боже…

Нет, не могу об этом думать. У меня уже эмоций не осталось после вчерашнего, их сменила разъедающая кислотная субстанция в груди. Мне дурно. Нужно встать, выйти на улицу и подышать свежим воздухом, иначе я скончаюсь прямо в кровати, захлебнусь потоком мыслей о собственной смерти.

Осторожно откинув пухлое белое одеяло, я медленно сползаю с кровати, стараясь не разбудить Лео. К счастью, он не просыпается.

Я нахожу свою одежду в кабинете, одеваюсь и уже собираюсь покинуть спальню, когда нащупываю в кармане толстовки листок.

Развернув сложенную бумажку, читаю надпись:

«Эми, я жив, но вынужден скрываться по личным причинам. Потом я обязательно все тебе расскажу. Не переживай за меня. Кальвадосу я не говорил, и ты не говори. На радостях он может ляпнуть моим коллегам, что я в порядке, а мне нужно стать без вести пропавшим. Не задумывайся, на хрен мне это надо, ладно? Просто надо. Расскажу при встрече, а пока целую тебя, солнце».

Я сдавливаю записку в кулаке.

Какого черта? Что у мужиков за мода оставлять мне записки и исчезать? Или это писал