Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Неблагодарная дрянь, – рявкает он, пока лидер «Затмения» молча слушает меня. – После всего, что Вальтер для тебя сделал, ты предала его ради вшивого шизофреника?

– Валентин… – зов Метревели шелестит в полутьме подобно дуновению ветра в ночном лесу.

Линдикрей нервно затягивается сигарой.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы ты страдала. – Вальтер берет меня за руку.

– Вы отключили меня! – не успокаиваюсь я. – Вернули Ренату!

– Ты права, – соглашается Вальтер, останавливая поднятой ладонью Линдикрея, который вновь хотел высказаться. – Это было неправильно. Но ты отказывалась с нами говорить, и единственное, что мы могли, – это поговорить с Ренатой. Нам тебя не хватает, Ева. Мы – единое целое и должны действовать слаженно. Если что-то барахлит, это нарушает всю систему работы организма, что грозит болезнью, слабостью и гибелью. Я не могу этого допустить. Мы семья. Мы должны держаться вместе. Ты сама всегда придерживалась этого принципа, а потом вдруг отвернулась от нас. Да, ты узнала правду о своих родственниках, и тебя это подкосило, но…

– Вы лгали мне, – сквозь зубы выговариваю я, – лгали всю мою жизнь.

– Ради твоего же блага. – Вальтер приглаживает мои волосы и ласково добавляет: – Я ведь сам воспитывал тебя, Ева. Много лет. Неужели ты думаешь, что я лгал бы о твоих родственниках без веской причины? Я не мог рассказать. Риск, что твоя психика не выдержит и ты вернешься в состояние, из которого мы с трудом тебя вытащили, был слишком велик. Ты не должна была знать о прошлом. Однако я рад, что все обошлось. Ты задаешь вопросы, и ты получишь ответы, поверь, но не торопись.

Вздохнув, Вальтер окидывает меня таким болезненным и разочарованным взглядом, что хуже ничего и нельзя представить. Лучше бы он злился. Лучше бы разорвал меня на части… Только не то, что он делает…

Каждое его слово – правда.

Вальтер был мне отцом. Другого отца я не знала. Я ведь думала, что я круглая сирота. Вальтер Метревели научил меня всему, что я знаю, он заботился обо мне, казалось даже, что и любил… как дочь, по-настоящему. Когда-то я верила в это. Верила и ему, и Стелле, а сейчас…

– Вы такие же чудовища, как и те, за кем охотитесь, – тихо выговариваю я. – Мне не нужны ответы. Мне ничего не нужно. Я хочу уехать отсюда и не возвращаться.

Валентин бледнеет. Мои слова задели его очень глубоко, и любые проблески снисхождения ко мне на его лице гаснут резко и бесповоротно – точно взорвавшиеся лампочки. Вальтер же остается спокоен, трет подбородок, а потом кидает на Линдикрея многозначительный взгляд, и тот утихает.

– Когда над миром светит кровавое солнце, лишь затмение способно его потушить, – задумчиво цитирует Вальтер фразу, которую часто произносят на собраниях. – Знаешь, чьи это слова?

– Ваши, – киваю я.

– Моей невесты, – парирует Метревели. – Она изучала космос, хотела стать астрофизиком и очень сильно любила затмения, говорила, что мир будто перерождается после них.

– У вас была невеста? – удивляюсь я. – Вы не говорили о ней.

– У меня была не только невеста, – невесело качает он головой. – У меня была жизнь. Надежды. Будущее. Пока все это не отняли, – с горькой усмешкой он добавляет: – вместе с моей чудесной гладкой кожей.

Вальтер откидывает край своего черного пальто и роется в кармане старого пиджака, который носит последние лет десять. Этот человек влиятелен и богат, пусть и неофициально, – думаю, официально его вообще давно не существует, – но он никогда не надевает дорогих вещей, подобно Линдикрею, наоборот: он носит одни и те же вещи годами.

Из кармана Вальтер достает сложенную фотографию и протягивает мне. Краска потрескалась, выцвела, отчего фотография напоминает некую старинную реликвию, которую можно увидеть в музее, но человек на ней – молодой брюнет с яркими темными глазами – куда живее, горячее и счастливее, чем его возрастная версия передо мной. Рядом с парнем на фотографии стоит девушка, она обнимает его за талию.

– Это вы? – поражаюсь я. – Сколько вам здесь лет?

– Девятнадцать, – улыбается Вальтер привычно печально. – Моей невесте было на год меньше. Мы встречались с восьмого класса и дружили с четырех лет, наши дома находились неподалеку друг от друга, и однажды мы столкнулись у реки. Виолетта защищала лягушек от мальчишек, – посмеивается он. – А я с тех пор защищал ее саму, ибо один вид того, как она яростно пустилась спасать существ, которых девочки обычно недолюбливают, влюбил меня в нее бесповоротно.

Вальтер берет в руки трость, поглаживает круглый алый наконечник, внутри которого можно разглядеть звезды. Я смотрю то на фотографию, то на него и понимаю, что этот снимок, а вернее: эта девушка, связаны с тем, почему лента жизни Вальтера была навеки облита густыми чернилами. С фотографии смотрит жизнерадостный парень. Сейчас же передо мной мужчина, который давно утратил страсть к жизни, опустел, а потом и вовсе: наполнился тьмой.

– Что с ней случилось? – спрашиваю я.

Вальтер берет фотографию из моих рук и, не отводя от нее взгляда, говорит:

– Виолетта была очень сильным человеком. Она рано потеряла родителей, ее усыновили не самые приятные люди, но она никогда не жаловалась, не показывала другим свою боль, она искренне верила, что каждый заслуживает счастья, была добра ко всем, была веселой и яркой, точно маленькое солнце, но… на свет лампочки во тьме слетаются и мерзкие твари. – Вальтер облизывает сухие губы. – В восемнадцать лет за ней стал гоняться довольно известный мужчина, он занимал очень высокий пост и не любил принимать отказов, как ты понимаешь.

– Он что-то с ней сделал? – догадываюсь я.

– У моих родителей тогда была дача, где мы с Виолой любили проводить выходные. В тот день… я… я ничего не мог… и вступиться за нас было некому. Я… – Вальтер опускает взгляд, и вся его властность вмиг гаснет. Передо мной предстает печальный, забитый человек, на которого когда-то взвалили настолько тяжелый груз, что он раздавил его и навечно погрузил под землю, во мрак. – Тот человек приказал своим людям изуродовать ее, а я должен был на это смотреть. Затем нас связали, заперли в том доме и подожгли его стены. Виолетта погибла у меня на глазах. Я до последнего пытался ее спасти, получил много ожогов, но в итоге выбрался из дома, за что мне до сих пор стыдно, ведь лучше бы я погиб.

Он рассказывает непривычно быстро, и я понимаю, что он просто боится погрузиться в собственные воспоминания, оттого пересказывает их, точно скороговорку.

– Я… не знаю, что сказать, – тихо бормочу, опуская голову, – у