Исповедь дьявола - Софи Баунт

ваша семья страдает, видя Стеллу, которая когда-то потеряла собственного ребенка и чувствовала, что должна сделать что угодно, чтобы спасти тебя, свою родную племянницу. Для Стеллы нет ничего хуже, чем чувствовать свою беспомощность. В этом мы с ней похожи. И я помог. Тогда созданное мной вещество, eclipse memoria, было нестабильно, недоработано, но выбора у нас не было, потому что обычный гипноз тебе не помогал. Ничего не помогало. Мы использовали eclipse memoria и поставили нечто вроде ширмы в твоей памяти. Мы не знали точно, какой будет результат. Твое сознание распалось на два куска. У тебя и до этого были проблемы с психикой, а так еще и появился синдром множественной личности. Но иначе было нельзя, ты бы окончательно сошла с ума, чего нельзя было допустить. Мы хотели как лучше. Мы не хотели потерять тебя.

Я смотрю на дрожащий огонек свечи.

Во время рассказа Вальтера какая-то часть воспоминаний пятнадцатилетней давности, словно шустрый мотылек, пролетела в моем разуме, но схватить этого мотылька я не успела.

– Вы вложили мне в голову ложные воспоминания, – бормочу я, проводя ладонью над свечой и опаляя пальцы жаром.

– Ева, – тихо зовет Вальтер. – Это сделали не мы. Историю про сироту сочинила ты сама. Мы просто не оспаривали. Тебе нравилось жить в этой иллюзии, и кто мы такие, чтобы ее рушить? Я и Стелла стали для тебя приемными родителями. Ты желала мести и воодушевилась идеалами «Затмения». Тогда было решено научить тебя всему, что необходимо для достижения наших целей. Ты стала частью «Затмения» по своей воле. И не нужно считать нас монстрами. Мы те, кто борется с монстрами. И при таком раскладе очень сложно самим не оказаться под прицелом осуждения, но что тут поделаешь? Законы защищают людей, да, но кто защитит их от тех, кто законам неподвластен? Государство держит народ в страхе, а мы держим в страхе тех, кто скрывается от кары, тех, кто оказался в слепой зоне правосудия.

Я молчу, зная, что спорить с Вальтером бесполезно, и он добавляет, глубокомысленно исследуя мое лицо:

– Дело не в наших идеалах, верно? Ты сама не знаешь, во что хочешь верить, не уверена в том, правильно или неправильно мы поступаем. Дело… в мужчине. Виктор Шестирко, кажется? Он и есть причина твоих метаний?

– Что?

Я замираю. Вальтер выдерживает томительную паузу, полную драматизма, прежде чем сказать:

– Он расследует дело, где «Затмение» выступает фигурантом.

– Вы следили за мной?

Мой голос подрагивает. Да, Линдикрей уже дал мне понять, что знает о Викторе, но я наивно надеялась, что Вальтеру о нем еще не доложили.

– Мы переживаем за тебя, – вздыхает Вальтер.

– Особенно когда ты ошиваешься с тем, кто хочет засунуть тебя в тюрьму, – с ухмылкой замечает Линдикрей.

Он прикидывается язвительно-равнодушным, но в том-то и дело, что «прикидывается», а внутри закипает от ярости, готовый расчленить Виктора. Не знаю, в ревности ли дело или в том, что Виктор – по их мнению – заставил меня сбежать из «Затмения».

Вальтер же, судя по всему, не злится; странно, но выглядит он откровенно заинтересованным, а не расстроенным. С чего бы?

– Не стоит лаять на ветер, Валентин, – осуждает Метревели. – В жизни разное случается. Возможно, этот парень хороший человек и он действительно любит нашу Еву. То, что они оказались по разные стороны баррикад, не трагедия. Вернее, мы ведь не хотим, чтобы это превратилось в шекспировскую трагедию, да? Не хотим судьбы Ромео и Джульетты. – Вальтер заинтересованно склоняет голову набок, прокручивает трость между пальцев и просит: – Расскажи нам о своем Викторе, милая.

– Зачем?

– Я должен быть уверен, что ты счастлива с ним.

– Н-но… – заикаюсь я, едва не проглатывая язык. – Я думала, что вы будете в ярости.

– А я вот разочарован, что ты так думала, – усмехается Вальтер.

Линдикрей смотрит на Вальтера не менее удивленно, чем я.

– Но… – бледнеет Линдикрей, как засохшая зеленая оливка. – Что же вы…

– Любовь нельзя запретить, Валентин. Уж кому, как не тебе, человеку, которого родители назвали в честь дня всех влюбленных, об этом не знать.

– Вы предлагаете позволить ему разнюхивать у нашего порога?

Линдикрей издает истеричное: хэ!

– Ни в коем случае, – с легкой улыбкой заверяет Вальтер. – Придется принять меры. Но выбор сделает, конечно же, сама Ева. Это ведь ее возлюбленный. За столько лет первый, не так ли? Лучик во тьме, настоящий клад. Я хочу знать все об этом человеке. Об этом Викторе…

– Я не понимаю, – произношу, обнимая себя руками. – Какие меры вы хотите принять?

– Меры, которые помогут вам быть вместе, конечно же. Думаю, есть несколько вариантов. Если он и правда тебя любит, почему бы ему не присоединиться к нам? Вы сможете быть вместе. Он и дальше будет работать, будет заниматься делом «Затмения», отправит следствие по ложному следу. Это ведь прекрасно. Нам не помешают новые люди в ФСБ. Мне кажется, все к лучшему.

– Вы хотите, чтобы Виктор стал членом «Затмения»? – ужасаюсь я.

Линдикрей опускает подбородок, стараясь скрыть ехидство на губах.

– Конечно, – как ни в чем не бывало отвечает Вальтер. – Он прекрасный человек, как я слышал, не так ли? И, насколько мне известно… преданный товарищ. Он нас не предаст, если вы будете вместе.

– А если он не захочет быть частью «Затмения»? Что тогда?

– Сотрем ему память, – подсказывает Линдикрей с коварным блеском в глазах. – Тогда он точно будет только твой.

– Чего? – восклицаю я.

– Я плохого не посоветую, – смеется Линдикрей. – Но раз он тебя так любит, это ведь не потребуется, верно?

Мою грудь сдавливает, и я едва удерживаюсь от желания согнуться. Глаза щиплет. Сердце улетает в пятки. Я словно вот-вот умру, упаду и скончаюсь прямо в этой комнате, умру от осознания, что меня загнали в угол!

– Я не позволю вам стереть ему память! – вырывается мой крик.

– Дорогая. – Вальтер поднимается на ноги, хромая и опираясь на трость, подходит ко мне и заправляет мои волосы за ухо. – Ради любви нужно идти на жертвы. Виктор, возможно, хороший человек, но он слишком много знает. Пойми и нас. Никто не запрещает тебе любить его, но нужно принять меры, если он не встанет на нашу сторону.

– Вы не сотрете ему память, – в отчаянии, переходящем в безумие, повторяю я. – И он никогда не станет частью «Затмения», это невозможно.

Я прикусываю до крови нижнюю губу.

– Тогда… – вздыхает Вальтер. – Нам придется его убить. Но зачем такие кардинальные меры?

Медленно кивнув, я, будто на автопилоте, покидаю комнату.

Никто меня не останавливает.