Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

Не помню момента, когда бы к Юре относились как к подготовишке, оценивали перспективы… Возможно, это было в разговорах его учителя Евгения Майорова с его (майоровским) товарищем, Дмитрием Рыжковым. Но их обоих давно нет. Теперь не узнать. А в остальном он всегда был Розой, которого стоит слушать, что за сигаретой в коридоре, что перед походом в букмекерскую контору, что просто в дискуссии, которые в нашей шестнадцатой комнате всегда кипели по самым странным вопросам…

Единственная динамика, которая в этом отношении произошла с тех пор, а прошло пятнадцать лет, – Юра перестал быть Розой (или Розонькой), а стал Дядей. На самом деле Дядя – это производное от его стандартного приветствия при входе в комнату и – реже – обращения к собеседнику: «Здрасьте, дяденьки» или «Знаешь, дядь…» Но это – всего лишь историческая правда, мелочь. Если б не соответствовало облику, не прижилось бы никогда. Он же правда Дядя. Достаточно просто посмотреть.

И почему так случилось, что его мнение с незапамятных времен авторитетно, и почему ему никто никогда не завидовал в этой связи, я тоже не смогу объяснить. Это что-то природное. Точно так же я не могу представить себе Юру весельчаком-выпивохой, которым он, несомненно, – да и по собственным рассказам – был, к грусти своих родителей, заметную часть жизни. Как загадкой для меня является то, как – притом что изрядную часть жизни его папы и мамы он больше расстраивал всяким своим шагом – он настолько ценит данное ему воспитание. Точно так же я не могу понять, как я упустил возможность познакомиться с его отцом, крупным юристом, человеком с удивительным складом ума и с не менее удивительным – во многом это одно и то же – чувством юмора. Могу только судить об этих удивительностях по Юриным рассказам и по нему самому. Чувство юмора в нас всегда от родителей; иногда от противного, конечно… Но это не тот случай. Тут легко разобраться.

Я отправлюсь через несколько часов на Юрин юбилей, и там, я уверен, застолье будет в том стиле, который бывал дома у моих родителей. У их родителей. Я имею в виду антураж и еду. И это будет правильно. Люди имеют право меняться, а уклад жизни надо хранить. Так и будет. И при этом Юра ни разу не консерватор.

Есть великая история. Поскольку она публичная, я заранее прошу прощения у фигурантов. Но, как мне кажется, она всем фигурантам только добавляет очков. А случилась публично. В нашей шестнадцатой комнате на восьмом этаже.

Как-то Борис Саныч Майоров обсуждал с Юрой работу на каком-то матче или турнире. Это было давно, очень давно. В первый год работы Борис Саныча на «Плюсе». Смысл сводился к тому, что Борис Александрович собирался сделать всю чистую работу, а Юре предстояло подносить снаряды. Конкретно – не помню.

Помню, как Юра Розанов, глядя прямо в глаза, без искусственного повышения голоса и внешних эффектов, Бориса Майорова послал. Взял – и послал. Ну, тот, понятно, оторопел. Говорит – как так. «А так, – спокойно объяснил Юра. – Евгений Саныч, брат ваш, мне говорил: чувствую, я помру, Борис к вам придет работать. Так вот слушай, говорил он мне, Юра, Борис – мужик правильный, но чуть что – на шею сядет. Потому что он великий. Взаправду. Так вот ты не позволяй».

Вы простите, Борис Александрович и Юрий Альбертович, что я это наружу рассказал. Но в нашей шестнадцатой эту историю знают все. Это фольклор. И он никому не позорен, потому что Борис Майоров крякнул, да и рассмеялся. И они с Юрой очень даже друзья. Все эти годы.

Это, как и все, что происходит с Юрой, – то ли слегка из прошлого. То ли немного не отсюда. А может, он сам какой-то не вполне обычный человек. И есть даже четвертый вариант – может быть, все это вместе. Но все это он.

Уже довольно много лет мне иногда приходится говорить коллегам неприятные вещи. Делать замечания, поправлять. Если возникает спор, я говорю: могу ошибаться. Поговори с Дяденькой, если он скажет, что я неправ, – давай поговорим втроем. И таких разговоров было немало. Все они пошли нам на пользу.

Есть качества личности, а есть качества комментатора. Главное комментаторское качество Дяденьки – он невероятно быстр. Реакция – феноменальная. И при этом (качество тоже редкое и я не уверен, что воспитываемое) – он, комментируя, себя слышит. Успевает понять, что сказал, и если не так – и исправит, и над собой пошутит. Этого у многих успешных комментаторов нет, между прочим.

О его скорости лучше всего судить по его совместным репортажам с Сережей Крабу с молодежных чемпионатов мира по хоккею. Крабу – и его это тоже не умаляет – комментирует то, что было минуту назад, а Дядя – то, что сейчас. Опережает. И вперед заглядывает. Между прочим, это работает. Воспоминания о том, что было, ведь тоже важны. Но работает – благодаря тому, что он все слышит и с этим свойством Крабу играет. Не обижая. Делая.

Его репортаж о финале молодежного хоккейного ЧМ в этом году – образец профессии, доселе невиданный. Там нет гопотного псевдопатриотизма, там нет вот этого деланого высокоумия о тактике et cetera, там вообще говоря – в матче-то – грандиозный сюжет был. Матч-перевертыш. Все время было по-канадски, а вышло по-нашему. А вы послушайте тот рипорт. Вы не найдете в первом периоде противоречия общему резюме. Там нет ни гонимой, ни галимой волны. Там есть страсть, куча наблюдений, там выстраивается сюжет, в момент выстраивания комментатору неведомый… Но он его бережет. Раскрывает – каждую минуту. Но развязку узнает одновременно со всеми. Это величие. Это грандиозная вершина…

А почему он сюжет бережет? Да потому, что им же и наслаждается. В нем фокус! И это метод.

Розанов вообще строго единственный комментатор, который умудряется быть тактичным не в ущерб ни правде события, ни скорости рассказа. Природное. То ли от папы, то ли от мамы. Он еще про бабушек-дедушек не рассказывал. Наверняка были те еще перцы.

Он человек другого времени и другой культуры – в сегодняшнем дне. Это разработанный сюжет в кино и литературе; это работает в двух направлениях – комических («Крокодил Данди») и назидательных («Персидские письма» Монтескье). Но у него это часть натуры. Что не редкость. В нашей стране многие отстаивают ценности салата оливье и осетра с маслиной в пасти на банкете в честь полтоса.

Редкость – что это становится приемом. Редкость и почти уникальность – что человек пользуется своей натурой не для лицемерия или тупизма, а вот так, затачивает себя под прием. Не изменяя себе ни разу… Во я наворотил. Объяснил, такскать… Но это правда.

Только Розанов – по прямой наследник классического русского комментария. Советского – это точнее, до Советов ж не было этого жанра. Он – Озеров сегодня. Он помнит то, что было, и спокойно применяет это, без догмы, не в