Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

матчи там, эфиры… Жил вслух. Комментировать мог поездку на лифте, вы бы не оторвались.

Пижоны! Пижоны… Пижоны лежат, а великие торжествуют.

Мы родились – он уже был; мы начинали смотреть футбол – он уже был классиком; мы приходили на эту работу – он сидел в углу в багровом свитере, легендарно горбясь, всматривался куда-то в монитор, собирал бумаги и очень прозаически проходил мимо. В какой-то момент он обращал внимание на новое лицо, здоровался – не на ходу, конечно, это была фирменная улыбка и «Привет, мой друг!» или «Как дела? Житуха е?» – и новичок охреневал.

И тут вдруг в середине ноября бац! Инсульт. Ну, что это он затеял? Что это за новая роль и как он вырулит из нее, каким междометием?

Но это была уже не роль. И вообще, как выяснилось, ролей второго плана у Джека Николсона быть не могло. И у него была главная. Но вот такая штука – конец фильма, и пошли титры: «великий, легендарный, лучший»…

Вот только никто не вспоминает из фильма титры. Запоминается другое.

Я вот вижу, когда его вспоминаю, наш длинный-длинный коридор – от «кибинета» туда, до упора, где располагаются аппаратные озвучки. Там метров семьдесят. Он идет оттуда ко мне, не торопясь, а вернее – не суетясь. Это походка уже довольно старого человека, понимаю я сейчас. Я вижу, что он устал. Поздно, первый час ночи, кончился итальянский матч, сейчас он зайдет в комнату, наденет толстую удобную куртку, кепку с опущенной кромкой, возьмет своими битыми пальцами перчатки…

Ему было семьдесят четыре года. Как в семьдесят он уезжал кататься на лыжах, как чуть раньше он довел себя до гипертонии своим чертовым парусом, вот в семьдесят четыре он, вместо того чтоб сидеть в кресле и смотреть футбол, ездил до ночи в него играть. Мне кажется, что это глубоко бессмысленное выражение – «играю в футбол у микрофона», но я и не должен это понимать. Он же придумал это для себя. Это не должно было объяснять – это должно было удивлять.

До сих пор удивляюсь.

У него сегодня день рождения, 75 лет. Опять сбежал с юбилея.

А это просто песня, которую я бы ему сегодня заказал, бог знает где, бог знает зачем – но надо же как-то поздравить человека, которого нет рядом. Обычно песню ставят.

Sports.ru, 2011 г.Наука Маслаченко

У меня есть странное чувство, оно меня преследует. Ну, как преследует? Я ему на самом деле очень рад. Сформулировать не возьмусь, поясню на примере.

Вот был я тут в школе. В своей. На юбилее, несколько лет назад. Я вошел, и немедленно накрыло ощущение, что если пройтись сейчас по этажам, я все найду на своих местах. Как это было тогда. И я знаю, что Маргарита Георгиевна умерла, а девчонки выросли, но вот, я ж говорю, есть такое чувство.

Был тут сравнительно недавно в Израиле. Давно, когда первый раз туда занесла нелегкая доля журналиста, мы были там вместе с Майоровым. Он уже болел. Сильно хромал, ходил с палочкой. Ну, повезли меня по стандартной программе, и у Стены Плача я словно его снова увидел. Хотя это и было невозможно.

Вот так я Никитича иногда вижу. Как ночью за угол заверну, иногда идет мне навстречу – он Италию закончил, у меня Испания вот-вот. На секунду. Потому что на самом деле ничего, конечно, нет.

Научиться у него можно только одному. Не запомнить как байку или как оценку конкретного эпизода – а к другому еще поди приложи; не совет на ус намотать – он не давал советов; не записывать за ним его невероятные словесные конструкции – а вот что-то такое получить, что в своей жизни потом сможешь использовать. Все, что он делал сам, было им же и пропитано, это было его и только его; копируй – но это, во-первых, дело для слабых, а во-вторых, копирование кого-то – занятие, максимально далекое от Маслаченко. Копируя его, ты в нем главное на том же шагу и предавал.

Впрочем, никому это, слава богу, в голову так и не пришло.

Наука была только в одном. Его вообще не интересовало, кто и что о нем думает. Его это до такой степени не интересовало, что в этом полностью отсутствовала поза. Он просто даже не начинал об этом думать. Это было где-то в кругу семьи, может, ближайших друзей, но не потому, что оберегалось. Это просто ни для кого больше не предназначалось, ну, вот как если ешь домашний пирог с капустой, как жена готовит (или мама), – то о голодающих в Сомали не задумаешься ни на секунду…

Только он сам был себе судья. И только он сам давал себе оценку.

А что вы хотите, в нашем деле мастер работает всей личностью, это тебе не слесарить – помогай господь всем слесарям. Кто другой знает этому меру?

Вы скажете – но, себя оценивая, легко все себе прощать. Легко поддаться самовлюбленности.

Да, легко.

Но если б удержать стандарт было легко, дело не было б штучным.

Он мог. Причем довольно забавным образом.

А мы у него, может быть, научимся.

Помянем, да?

Sports.ru, 5 марта 2013 г.«Он мог внушать любовь к делу даже тем, кто его отрицал»

К восьмидесятилетию легендарного вратаря и комментатора

Он вовсе не был хорошим человеком.

Он ни одного дня не был плохим человеком.

Просто бессмысленно рассматривать его в таких категориях. Хороший, плохой, добрый, злой, мягкий, твердый – это не про него. Это его не объясняет, не исчерпывает, и если б вы с этим подошли к нему знакомиться, он бы отнесся к этому как к автографу. Как к селфи. Куда смотреть? Улыбка. Дежурная, конечно; но проникновенная – она для родных, для близких. Близких же надо выделять.

Так кем он был?

И кто он был…

Я ведь не знаю, о ком я говорю. Повод ясен – Маслаченко сегодня бы стукнуло 80. И живи он – я вас уверяю, он бы уехал в этот день на какую-то снежную гору и катался бы по этой горе так, что горе бы мало не показалось.

Но я ведь говорю и о Майорове. О Евгении Александровиче. Маслак (не фамильярность, его иначе за глаза никто никогда не называл) мог быть ориентиром. Но для этого не обязательно было быть комментатором, он мог быть таковым для любого мальчугана.

Особая сила Никитича была в том, что он мог внушать любовь к делу даже тем, кто его отрицал. Икона цеха, но икона не обязательно Христа – это уж кто как понимал. Никитича можно было принимать, а можно и отрицать – и обе дороги вели в профессию.

А научить, вот руками, словами, адресованными конкретному человеку, не стране, – он не мог.

Майоров мог.

У Майорова есть ученики. Это ведь он придумал конкурс комментаторов когда-то; интересно, хватит ли у нового канала такта и всего остального, чтобы сохранить конкурсу комментаторов имя Майорова, которое этот конкурс много лет