Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

из Киева в начале 1972 года программу и вызов, без которых я не мог оформить поездку в Киев как научную командировку. Но я взял обычный летний отпуск, приехал в Киев за два дня до открытия конгресса и остановился у знакомого. Перед открытием Конгресса я уже встречался с некоторыми коллегами из Англии и США и даже с президентом Международной ассоциации, проф. Натаном Шоком (Nathan Shock), с которым мы давно состояли в переписке.

Однако в каких-то инстанциях, по-видимому, не только Украины, существовало решение о том, что Жорес Медведев не должен выступать с докладом и даже появляться на заседаниях конгресса и его секций. Это было нелепо, так как такого рода международные конгрессы являются открытыми, а я был членом научного геронтологического общества. Тем не менее в день открытия конгресса, когда его участники (их было более двух тысяч) собирались на формальное открытие, меня при подходе к зданию украинского варианта Дворца съездов неожиданно арестовали без предъявления каких-либо документов. Несколько человек в штатском просто окружили меня, заломили руки и увезли, затолкав в обычную «Волгу».

Меня привезли в одно из отделений милиции и обвинили в нарушении общественного порядка. Этот эпизод не обошелся, однако, без свидетелей. Натан Шок, который разыскивал меня после пленарного заседания, впоследствии сообщил в своей книге по истории Международной ассоциации геронтологии: «Некоторые коллеги видели, как Медведев был схвачен людьми, производившими впечатление полицейских в штатском, втиснут в черный лимузин без опознавательных знаков перед входом во дворец Украины как раз перед открытием конгресса в воскресенье. Некоторые участники конгресса намеревались в связи с этим предъявить ультиматум – либо Медведев будет допущен к работе конгресса, либо значительная часть его участников биологов, в основном из США, Великобритании и Израиля, покинут конгресс в знак протеста»[251].

Один из американских геронтологов, которого я знал лично, профессор Леонард Хайфлик быстро организовал комитет в защиту Медведева из 15 человек и начал формальные переговоры с советским Оргкомитетом. Серьезность намерений моих американских и европейских коллег была вполне очевидной и советская сторона пошла на немедленные уступки, дав гарантии того, что Жоресу Медведеву не будут чиниться препятствия в контактах с иностранными учеными. Составленный протокол вошел в отчет конгресса.

Но к этому времени, это было уже 5 июля, меня успели насильно депортировать домой в Обнинск, запретив снова появляться в Киеве. В этот же день я смог поговорить по телефону с моими американскими друзьями в Киеве и встретил Леонарда Хайфлика и Натана Шока в Москве 8–9 июля. Этот эпизод обсуждался и в западных научных журналах и газетах, и уже с начала сентября я начал получать множество приглашений из-за границы для научных поездок, на несколько месяцев, на год и даже на более длительные сроки. Я однако возобновил ходатайство лишь по тому приглашению из лаборатории генетики Национального института медицинских исследований в Лондоне, которое я получил весной, оно не было связано с эпизодом в Киеве. На этот раз дирекция института в Боровске отнеслась к нему положительно. Моя должность в Боровске и наша квартира в Обнинске бронировались на срок до 15 января 1974 года.

Сахаров выразил большое удовлетворение по поводу моей поездки в Англию. У него не было убежденности, что это какой-то трюк властей. (Некоторые из моих друзей думали именно так.) Сахаров также понимал, что, оказавшись в Англии, я не стану просить «политического убежиша». К этому времени он знал меня достаточно хорошо. Сахаров и сам получил несколько приглашений, в основном из США, для временной работы в некоторых университетах, и одно из них, из Принстонского университета, где работало много знаменитых физиков, в прошлом и Эйнштейна, он формально принял. Ходатайство Сахарова о такой поездке было поддержано госсекретарем США Генри Киссинджером, но его рассмотрение тормозилось в Президиуме Академии наук СССР. Сахаров не был связан с секретными работами уже около пяти лет, но ему говорили, что обычный срок «расхолаживания» секретных работников, равнявшийся тогда для эмигрантов в Израиль трем годам, не распространяется на «главных разработчиков». Коллега Сахарова по разработке водородной бомбы академик Яков Зельдович, отошедший от всех секретных работ еще в 1957 году и занявшийся астрофизикой, все еще не мог ездить за границу.

После беседы и традиционного чая на кухне двухкомнатной квартиры я собрался уходить. Сахаров жил тогда не в своей академической квартире, где мы познакомились и беседовали в 60-е годы, а в квартире своей тещи Руфи Григорьевны. Кроме Елены Боннэр, которую Андрей Дмитриевич всегда называл Люсей, в этой квартире жили дети Елены Боннэр от предыдущих браков, Алеша и Таня.

Когда я оделся, Боннэр и Сахаров тоже стали одеваться. Я понял, что они хотят проводить меня, чтобы поговорить о чем-то конфиденциальном вне своей квартиры, которая безусловно тотально прослушивалась. Так оно и оказалось.

После выхода из квартиры, уже на лестнице и в лифте, говорила в основном Боннэр, а Сахаров лишь кивал головой в знак согласия. Иногда ему удавалось вставить в разговор лишь два-три слова. Как выяснилось из объяснений Боннэр и Сахарова, у них была ко мне одна, но очень важная просьба. Они просили узнать, какие суммы гонораров имеются у них за границей от издания книги Сахарова «Размышление о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», которая попала на Запад из «самиздата» еще летом 1968 года и издавалась как памфлет в разных странах уже в конце того же года. Сахарову привозили издания этой книги в подарок из разных стран, и коллекцию этих изданий, включая русские, изданные в Голландии и во Франкфурте-на-Майне, я видел у них в квартире на полке. Издательство «Посев» во Франкфурте издавало эту книгу дважды, в 1968 и в 1970 году, каждый раз в небольшом карманном формате. У меня дома тоже было это издание.

Боннэр объяснила мне, что вопрос о гонорарах не связан с их собственным материальным положением. У них возникли трудности с высшим образованием детей Боннэр, Тани и Алеши. Таню, учившуюся в Московском университете на факультете журналистики, в декабре отчислили с вечернего отделения под тем предлогом, что она не работала по специальности. Алеша заканчивал в 1973 году школу, и Сахаров и Боннэр предполагали, что он поступит в Московский университет на физический факультет. Но они не были уверены, что его примут. Поэтому Сахаров и Боннэр приняли решение о том, чтобы отправить Таню с мужем Ефремом Янкелевичем и Алешу для получения высшего образования в США. К январю 1973 года уже были сделаны необходимые конфиденциальные запросы в Гарвардском университете и в расположенном рядом с ним Массачусетском институте технологии (МИТ), ответы были положительными. Но оба эти университета в американском городе Кембридж возле Бостона – частные, и за обучение в них нужно платить, причем немало. Поэтому весь этот проект требовал много денег. Я отнесся к этой просьбе с пониманием, задал ряд вопросов и обещал сделать все возможное.

Просьба Сахарова меня не слишком удивила, хотя я понимал всю сложность такого проекта. В диссидентских кругах в Москве было известно, что и мой брат Рой и я получаем из-за границы гонорары за наши книги, изданные на Западе. Мы этого и не скрывали. В то время существовала созданная еще в 1966 году система получения переводов и гонораров из-за границы через систему Внешторгбанка. Для товарной реализации частных валютных поступлений в Москве и в других крупных городах была создана особая торговая система «Березка». Поскольку Рой не имел никакой работы в СССР с 1969 года, а я также уже почти два года был безработным, то именно гонорары обеспечивали нам средства к существованию. Рой, который чаще встречался с Сахаровым в Москве, рассказывал ему об этом. Вся организационная часть по получению гонораров лежала на мне и происходила обычно путем простой переписки с редакторами наших книг, которые подписывали договора на их издание.

Однако сложность проблемы Сахарова в этом случае, как я мог понять из нашей прощальной беседы, состояла в том, что его очерк, который часто называли «Манифестом», распространялся за границей стихийно, как «самиздат». По объему – всего около 60–65 страниц – это не была книга. Советский Союз не являлся тогда членом Конвенции по авторским правам и для издания манифеста Сахарова в той или иной стране не требовалось ни согласия автора, ни заключения договора. Издательства поэтому не несли перед автором никакой финансовой ответственности. Однако чисто советский менталитет обычно связывал всякую публикацию с гонораром.

По приезде в Лондон 14 января я в первую неделю занимался в основном собственными делами. Медицинский совет выделил нам небольшую квартиру в общежитии для ученых-визитеров дней через десять после прибытия, и только после этого наша жизнь в Лондоне приобрела какой-то упорядоченный характер. Но уже 28 января я поехал в Библиотеку Британского музея, чтобы посмотреть, где и когда издавалась книга Сахарова. Эта столь знаменитая библиотека