Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

этому делу принесут вины свои, тех разослать к архиереям в служение при их домах, чтобы они имели за ними крепкий присмотр, дабы они непоколебимы были в вере, а которые не принесут вин своих, и тех казнить смертию».

Таким образом, нет сомнения в том, что Петр I вовсе не желал попустительствовать религиозному свободомыслию и реформационным увлечениям своих православных подданных, не снимал он и с церкви обязанности словом и делом постоянно бороться с подобными «нестроениями». Здесь монарх был ничуть не менее настойчив, чем в искоренении «суеверий».

Однако, насколько можно судить по процессам о реформационном вольномыслии и «иконоборстве» последующего времени, церковь после дела Тверитинова также стала осторожнее: она противилась широкой огласке и более не предпринимала активных шагов, не заручившись поддержкой власти светской. Арест единомышленников Настасьи Зимы в 1717 г. после доноса дьякона Андрея Иванова запоздал на три месяца. Стефан Яворский всячески старался передать сыск в ведение светских органов — в Преображенский приказ, а обвиняемых тотчас отпускали на поруки после того, как добивались отречения от антицерковных убеждений. Аналогично в деле о «еретичестве» сенатора Μ. Μ. Самарина — следствие вполне удовлетворилось его письменным признанием о «непротивлении» церкви и прекратило сыск. Для послепетровского времени, вплоть до конца 1760-х гг., когда стало набирать силу духоборческое движение, также отсутствуют сведения об организации значительных процессов против «еретиков»: описанные выше следственные дела единичны, а преследование иконоборцев и критиков святынь несравнимы по масштабам с массовыми репрессиями этого времени против старообрядцев или сообществ хлыстов. Вполне вероятно, что одной из причин подобной «пассивности» в сыске отечественных «лютеров и кальвинов» было усиление влияния «партии» Феофана Прокоповича, настроенного более терпимо к протестантизму и использовавшего реформационную традицию в борьбе с народными «суевериями». Не стоит упускать и другое обстоятельство: розыски по делам первой четверти XVIII в. продемонстрировали, что при всем интересе русского общества к критическим выступлениям против почитания икон, святых и церковных институтов идеи реформационного вольнодумства не стали платформой для более или менее широкого религиозного движения, а потому опасность Реформации на российской почве, казавшаяся в 1713 г., в разгар петровских реформ, вполне реальной, в более позднее время уже не вызывала серьезной тревоги.

Тревога могла появиться только тогда, когда, обнадеженные толерантными заявлениями Екатерины II, в начале 1768 г. о своем существовании объявили тамбовские духоборцы (шестеро ходоков прибыли в Петербург с жалобой на местные власти, которые чинили им притеснения и содержали их единоверцев под караулом). Но в этот момент дело, вероятно, не показалось императрице устрашающим. Показательно, что, как и в случае с Тверитиновым, в решение дела оказались втянутыми самые близкие к трону люди, прежде всего статс-секретарь И. П. Елагин, очевидно сочувствовавший просителям{1002}. Во всяком случае, до ноября 1768 г. к Екатерине на стол не попадали документы, серьезно обличавщие духоборцев. Напротив, императрицу ознакомили с заключением епископа Гавриила (Петрова) о том, что «духоборцы не враги православной церкви». Потому-то им дозволялось самим выбирать себе приходских священников, а «прихожанам самовольно их утеснять» возбранялось{1003}. Только осенью 1768 г., когда духоборцы попробовали повторно заявить о притеснениях, дело вышло из-под контроля И. П. Елагина (им заинтересовались генерал-прокурор А. А. Вяземский и архимандрит Платон Левшин, указавшие на то, что сектанты являются ослушниками государства и церкви, а посему достойны наказания). На этот раз Екатерина II попробовала одним приговором искоренить новоявленных «еретиков» — их отправили в военную службу в различные гарнизоны{1004}. Последствия, как известно, оказались неожиданными — «духовное христианство» быстро распространилось, в том числе и благодаря пропаганде ссыльных. В 1770-е гг. власть вновь попыталась проявить толерантность{1005}. Так, в 1773 г. Синод опубликовал указ «О требовании оказавшихся в заблуждениях от благочестия людей в духовныя суды не инако, как чрез светския команды и при депутатах, со осмотрением и осторожностию и как со оными по истребованию поступать, и о протчем»; указ обязывал доставлять духоборцев в суд только через светские команды, не чиня телесного наказания и угроз.

Но к 1790-м гг. стало очевидно, что искания «духовных христиан» привлекают растущее число приверженцев, которые демонстрируют открытую оппозиционность к власти. И хотя в это время не раздавалось заявлений о «бесчисленных за новым Фегеллом Лютером и Ермогеном Кальвином развратившихся» (Стефан Яворский), не только духовная, но и светская власти встали перед необходимостью поиска новых способов для преодоления вполне реальной религиозной оппозиции во многих губерниях Юга России. Вместе с тем до александровского решения о высылке духоборцев и молокан на Молочные Воды в 1802 г. иных, нежели традиционно репрессивные, действенных методов подавления реформационного инакомыслия так и не обнаружилось{1006}.

Итак, ложась на отечественную почву, идеи западного протестантизма имели в России XVIII в. и своих приверженцев, и свое заметное звучание. Эти идеи сначала провоцировали выступления против народных проявлений «суеверного» почитания святых и святынь, затем, как это, например, случилось с астраханскими монахами в 1745–1746 гг., толкали к объединению «верных» и созданию ими своих общин (в которых они продолжали «хулить и ругать» «церкви святыя»). В 1760-е гг., в эпоху известного ослабления преследований за веру, поиск «новой духовности» уже не ограничивался только религиозной критикой, он стал приводить к утверждению основ нового вероучения и институализации новых конфессиональных групп.

Значение для отечественной истории реформационного вольнодумства XVIII в. объясняется не столько числом его приверженцев, хотя по сравнению с предшествующим временем идеи Реформации встретили в России и большее сочувствие, и большее число последователей. Религиозная полемика и сомнения в «правильности» собственного духовного пути и ритуалов поклонения Всевышнему, хорошо или плохо артикулируемые российскими горожанами, казаками, крестьянами, свидетельствовали об определенной трансформации сознания в эпоху серьезных социальных и культурных потрясений второй половины XVII — первой половины XVIII в. «Еретики» пытались осмыслить содержание христианской догматики, в том числе через отказ от внешней обрядности, в пользу поиска «духа и истины», и, очевидно, их было больше, нежели можно судить по известиям об открытом противостоянии церкви. «Пытания на торщищах о вере» (Иосиф Волоцкий) заражали религиозным критицизмом нередко и тех, кто ранее «в церковь хаживали», но «ничего не знали»{1007}. Если таких людей не удовлетворяло церковное просвещение, они начинали искать правды у тех, кто просвещал вне церкви. Нельзя не учитывать, что усилия, которые на протяжении всего XVTTT столетия церковь с бóльшим или меньшим успехом направляла на просвещение клира и паствы{1008}, были вынужденным ответом на «мудрствования» отечественных нонконформистов.

Очевидно и то, что при незначительности числа российских «иконоборцев»-«еретиков» верховная власть (и церковная, и светская) не была склонна в угоду западничеству проявлять толерантность к своим подданным, зараженным реформационным критицизмом: западных