Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и, следуя велению времени, к «немецким» авторитетам: на диспуте 1711 г. у И. И. Короткого присутствовал «невольник швед, ученый человек, верою лютер, именуемый Брендер»{955}. Заслуживают особого внимания и свидетельства некоторого ослабления сословной замкнутости: лекарь Тверитинов свободно говорил на религиозные темы в доме окольничего князя Н. М. Жирового-Засекина, у стольника графа И. А. Мусина-Пушкина, а для собеседований с московским лекарем собирали лиц, пользовавшихся авторитетом в светских и церковных «верхах».

Традиция дискутировать о вере не прервалась и во второй половине XVIII в., что видно из описания бесед о вере купца Степана Струговщикова, грека Афанасия Дириса и живописца Ивана Аргунова в доме московского купца в 1771 г.{956} или диспутов унтерцехвартера Ивана Латунина с протопопом Павлом Базилевичем о «Гедеоновом сочинении» и наименовании Христа «каменем» в 1776 г.{957}

Характерно, что наряду с грубоватыми спорами о сакральном, далекими от риторических образцов, диспуты о вере могли вестись и по всем «школьным» правилам, в том числе и от «чужого», «иноземческого», в данном случае «лютерского» лица. Недаром в разговоре с Тверитиновым купец Огородной слободы Афанасий Иванов сын Павлов спросил вольнодумца: «Истинно ли тако содержит и не покланяется иконам» или «глаголет противность, хотя от того ведати истину»{958}. Доказательства от «лютерского лица» использовались Тверитиновым как распространенный и вполне благовидный предлог для изложения собственных идей: «идеже случится знатное лицо и еще в понравии ему, Дмитрию, неизвестное, и при таких некогда и, оговаривашеся якобы от них лица, препирается, хотя перед них скрыти свое злонравие»{959}. Насколько часто использовали этот «школьный прием» прочие вольнодумцы, источники, к сожалению, не сообщают.

Впрочем, не умаляя место религиозного диспута в отечественной барочной культуре, позволим предположить, что роль споров о вере в отвращении значительного числа их участников от православия не стоит преувеличивать. Чаще мы можем наблюдать обратное — спор о вере становился для многих важным побудителем к усвоению катехизического богословия, иначе в собеседованиях с «еретиками» защитники православия оказывались безоружными. Таким образом, диспуты о вере остались в России XVIII в. более культурным явлением, знамением открывающегося интереса к идейным новациям, нежели свидетельством готовности к принятию новых религиозных ценностей.

Дела Настасьи Зимы, Гаврилы Сурина, Михаила Антипьева и позднее духоборцев и молокан показали, что наряду с более характерным для города словесным «состязанием» и в городе, и в деревне продолжала сохранять свое значение традиционная для средневековой культуры форма учительства. По-видимому, через учительство, а не через споры и «дишпуты» шло постепенное движение к становлению новых конфессиональных групп. Так, Зима, более Тверитинова приблизившаяся к оформлению малого конфессионального сообщества, именно «поучает» всякого, пусть даже случайно попавшего в ее дом, и популярность ее кружка во многом объясняется широким тяготением к «книжному слову» людей, «грамоте и писать неученых». Вот что говорили «в расспросе» не выказывавшие «церковной противности» дворовый портной Кузьма Дорофеев, кадашевец Иван Тихонов, крепостной портной Хамовной слободы Константин Алексеев, солдатский сын Яков Артемьев, красноселец Герасим Андреев и крепостной Федор Павлов: «послышал, что она читает в доме книги», «слушал у ней книжного поучения», «услышал, что за Москвою-рекою жонка читает книги Евангелия и Апостол», пришел «ненарошно, мимо идучи и услышав, что у ней чтут книги и что у ней люди слушают, а преж сего у ней не бывал», «приходил для того, что то их чтение хотел счислить, сходно ль против восточный церкви, а такой противности церковной за ними не знал»{960}.

Публичное чтение с толкованием ставили в вину богадельнику Василию Горбуну: «писал тетратки богохульные и еретические и читал в келии братии»{961}. Неграмотный драгун Гаврила Сурин признался, что его «научал» тобольский человек Варфоломей Иванов, и последний признавался, что читал в Троицком монастыре своим слушателям книги «Первое учение отроком» и Евангелие. Неграмотный Михайла Антипьев также учился «еретичеству» с голоса — казанец Иван Ларионов «толковал ему Псалтырь» (Антипьев, вероятно, не слишком много запомнил от своего наставника — свидетели приводили лишь несколько цитат из Псалтыри и Апостола, которыми тобольский «прошак» доказывал свои взгляды!). Но как только Антипьев встречал книгочея Григория Момотова «во время сидения в торгу лавке и при чтении книг» («чтуща божественный книги»), то «всегда говаривал такие речи: «Идоли язык, сребро и злато, — дела рук человеческих», — а иногда и такие речи: «Не входяи дверми во двор овчей, но прелазяй. И нуде тот тать есть и разбойник»». Эти речи Момотов на следствии повторил без каких-либо определений, зато главный доносчик по делу Антипьева Козьма Леонтьев сын Черепанов прямо квалифицировал их как «богохульные», «злолаятеливые», «на святыя иконы хулительныя»{962}.

Учительство стало безусловной основой и для проповеди духовного христианства. Ссылаемые с 1769 г. «в военную службу» по различным гарнизонам первые объявившиеся духоборцы очень скоро находили благодарных слушателей и последователей (но что примечательно — только в южных губерниях). Так, близ Харькова в знаменитом в духоборческой истории селе Большие Приходы, судя по признанию однодворца Аврама Пенцова, сторонники духоборчества появились в начале 1780-х гг., после того как через их село провезли колодника-духоборца из Воронежа в Азов. Очевидно, краткосрочное пребывание, «советы и наставления» колодника упали на подготовленную почву, и, когда в Больших Приходах появились новые проповедники — на этот раз из солдат{963}, — сразу несколько семей однодворцев отошли от православия.

Привезенные к епископу Белгородскому Феоктисту новообращенные повторяли однотипные, заученные, вероятно, с голоса утверждения, что «зовут их чадами Божиими» или «что имя ему — человек христианин, а сын он Божий и отец его сам Господь Бог, а мать — Мария Магдалина, вера, надежда, любовь». Цитировали духоборцы одни и те же слова Евангелия{964}, и епископ Феоктист «приметил, что они Бога в Троице Святой признают, но Символа веры и десятословия не приемлют, сказывая, что они исповедают веру Божию Христову пророческую и апостольскую. Воплощения Христова человеческаго ради спасения и благодатных действий Духа Святаго не понимают, и объяснения оных не приемлют же. Крестнаго знамения на себе не изображают и говорят, что они крестятся духом. В церковь святую не ходят, также святых икон и святого креста не почитают и не покланяются оным, поелику они рукотворенные и нет в них ни Божества, ни святости. Церковных же молитв и таинств, как-то: крещения водою и духом, исповеди пред духовником, причастия под видом хлеба и вина и протчих, — не принимают, сказывая, что они принимают крещение и причащение духом от самого Бога. Союзы супружеский, родительский и гражданский толкуют развратно, и повиновение власти считают в даче только податей и