Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и всем владеем; и кой-де человек умен, той умно и живет, а кой глуп, тот глупо и живет. И вси-де человецы, пока живы, то их приобретение, а егда-де кто умрет, тут ему и конец весь, и ни царства небесного, ни муки вечныя, ни воскресения мертвых не сказуют; но егда кто умер да сгнил, тут-де ему и конец весь; и всех христиан нарицают безумными»{920}. Примечательно, что истоки атеизма Посошков находил в реформационном вольнодумстве: «потому, еже кто в люторство склонится, то тот уже и в безбожие внидет, и отечистом (атеистом? — Е. С.) будет»{921}.

Подмеченная Посошковым связь между Реформацией и атеистической мыслью коренилась в силе критического заряда реформационных учений. «Реформаторы сильны в отрицании католической догмы, но беспомощны в создании собственных догм; их авторитет как людей, мыслителей, ученых, толкователей Библии достаточно велик, но он жалок как религиозно-харизматический авторитет», — замечает Д. Е. Фурман о лидерах Реформации XVI в.{922}. В России XVIII в. (по крайней мере, до становления течения «духовных христиан») в воззрениях отечественных «церковных противников» позитивные черты чаще всего либо вообще не были выражены, либо были очень слабы. Примечательны, например, сообщения изветчиков по делу Тверитинова о том, что к московскому лекарю единомышленники собирались «спорить», «учиться», но нет сведений о том, чтобы собирались молиться. Собрания у Зимы также носили характер бесед и совместного осмысления Евангелия, хотя этому могли сопутствовать «молитвы Богу духом и истиною» и «поклоны промеж себе друг другу». И только духоборцы поставили в этом ряду отрицания позитивный противовес: кланяться надо не «доскам» и «щепе», а человеку, крест, на котором Господь распят, святости не имеет, почитать надо слово Господне, за которое он распят. У духоборцев и у молокан уже в XVIII в. сложились и «обряд богомоления», и корпус «псалмов», и основы учения{923}.

Различается в кружках Тверитинова, Зимы и в дальнейшем у духоборцев отношение к проповедуемым ими учениям. Членам кружка Тверитинова (кроме Фомы Иванова) абсолютно чужда истовость борцов за «истинную веру»; они сразу отреклись от своих взглядов и после окончания следствия были готовы тут же вернуться в лоно церкви. Последователям Зимы оказалась не чужда идея «постоять за правду», и они стойко сносили допросы и пытки. Наконец, стойкость в вере, готовность пострадать, но не отречься — характерная черта сложившейся конфессиональной общности — в полной мере были присущи духоборцам и молоканам.

Вполне вероятно, что информация о позитивных, созидательных идеях русских «еретиков» XVIII в. менее полна, чем данные об их критических выступлениях. Это связано с характером дошедших до нас источников: доносители обычно обращали внимание лишь на противные православию выпады обвиняемых. Но поскольку многие идеи «еретиков» легли в основу религиозных систем сектантства конца XVIII–XIX в., позволим предположить, что позитивный заряд был в них значительнее, нежели дают возможность понять источники.

Подчеркнем, однако, что попытка свести почерпнутые из следственных дел разнородные и зачастую весьма отрывочные суждения «иконоборцев», «лютеров и кальвинов», «раскольников» и прочих «церковных противников» XVIII в. в более или менее цельную систему взглядов требует ряда оговорок.

Трудно допустить, что все обвиняемые, включая тех, кто случайно обронил критическое замечание об иконопочитании или культе святых, придерживались близких протестантизму убеждений. Более вероятно, что в обстановке политических и культурных изменений, становления светского мировоззрения некоторые из них могли лишь отдавать дань религиозному критицизму, а не реформационной идеологии как таковой. Как уже отмечалось, русские «еретики» XVIII в. не приняли полностью ни одного сложившегося в протестантизме течения, об их значительном присутствии в общинах иностранных Переселенцев в России также ничего не известно{924}; напротив, ко второй половине XVIII в. они создали свои оригинальные учения.

Можно усмотреть и весьма существенные различия во взглядах самих русских «церковных противников», которые лишь условно позволяют объединять их в реформационное крыло отечественной религиозной мысли XVIII в.

Одним из существенных для истории ересей в России является вопрос о принятии идеи Троицы и двуединой богочеловеческой сущности Христа. Очевидно, что антитринитарные взгляды в довольно определенной форме высказывали в 1720-е гг. астраханец Артемий Иванов и сибирский драгун Гаврила Сурин; оба при этом ссылались на учителей: Артемий на астраханца Стефана Лукьянова Могучего, а Гаврила — на тобольского жителя Варфоломея Иванова (который, правда, ни в чем не признался). Рассуждения Артемия Иванова ставили под сомнение крестную смерть и страдание Спасителя (напомним, он утверждал, что вместо Христа на кресте был распят «пророк Евсевий», или в его же первоначальном варианте: «будто Христос сын Божий плотию не страдал, только-де страдало Слово Божие»). А заявления Гаврилы Сурина и вообще отрицали божественную сущность Христа: «что-де господин наш Исус Христос был на земле сын Божии, но не сущий Бог», «прост человек, а не Бог».

В екатерининское время антитринитарные рассуждения приписывались московскому купцу Степану Струговщикову, который в 1771 г. якобы «злословил самого Спасителя нашего Христа, говоря, что он ни Бог, ни Божий сын, но простой человек и обманщик, за что-де от жидов и распят, каковым-де должно и нам его признавать и в том-де мы веема грешим, что Богом его признаваем, а при том и о пречистых таинствах в ругательство упоминал, что они никакой силы ко спасению и пользованию души не имеют, ибо-де, ежели б запасные дары телом Христовым обоженным были, то бы хранить их в дарохранительнице от поядения мышами нужды не было, и мыши бы не могли к ним прикоснуться. Еще же и о Святой Троице безбожнически толковал, что якобы из поклонения в трех лицах Богу заключается многобожие, а Бог-де толко есть один, притом доказывал, что-де християнская вера вошла в Россию и принята князем Владимиром только потому, что он, полюбя греческую царевну, восхотел на ней жениться, а не по другому какому уважению»{925}.

А в 1778 г. своими вольными речами о рождении Христа навлек на себя подозрения в антитринитаризме и был осужден за богохуление поручик Иван Филинов{926}.

Антитринитаризм — явление не новое в русских еретических течениях. Его обнаруживают и во взглядах новгородских и псковских еретиков XV–XVI вв., а затем в учении Феодосия Косого{927}. Но сохранялась ли такая преемственность идей в XVIII в.? Вопрос этот пока не находит однозначного ответа.

С меньшей степенью достоверности можно говорить об антитринитарных идеях в воззрениях «западников» круга Тверитинова, хотя В. И. Корецкий, Т. Л. Мазуркевич, В. Μ. Ничик и В. В. Мильков обнаружили такие идеи в «ереси» московского лекаря. Против подобного заключения свидетельствует, однако, то обстоятельство, что никто из доносителей в ходе процесса над Тверитиновым не поставил «арианства» или иной антитринитарной «крамолы» в вину