Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

в политической и социальной, но и в религиозной жизни. Кажется, что идеи Тверитинова, Зимы, прочих «еретиков» ложились в посаде на подготовленную почву, а их аргументация запоминалась на долгое время. Так, в начале столетия не образованные в богословии торговые и посадские люди Никита Вихляев, Матвей Олисов, Дмитрий Лукьянов, Степан Васильев, проявив изрядную осведомленность в религиозных вопросах, сумели уловить и изложить в своих доношениях практически все аспекты антицерковных воззрений членов кружка Тверитинова{937}.

В этой главе мы попробуем восстановить, каким путем могла привиться в российских городах{938} «лютерская прелесть» и что ей противодействовало.

Самый простой вывод, который, кажется, лежит на поверхности, — это протестантская пропаганда в России иностранцев. Действительно, хорошо известно, что уже в Московском царстве существовали протестантские общины (в Москве, Архангельске, Нижнем Новгороде и др.), а после известного петровского указа 1702 г. «О вывозе иностранцев в Россию с обещанием им свободы вероисповедания», после расселения по России пленных шведов, создавших свои приходы, после екатерининских указов 1760-х гг. о приглашении иностранных колонистов число протестантских приходов и широта их распространения значительно возросли. За ХУНТ столетие численность протестантов в России, по подсчетам А. Н. Андреева, увеличилась до 200 тыс. человек (а с прибалтийскими землями и до 1 млн. чел){939}.

Между тем строгость законодательства, запрещавшего «совращение» православных в западнохристианские конфессии, предопределила то, что в Российской империи (за исключением, конечно, Прибалтики и земель, вошедших в состав государства после разделов Речи Посполитой) приходы лютеран, кальвинистов, англиканской церкви, менонитов, гернгуттеров и др. более мелких деноминаций до конца XVIII столетия оставались общинами иноземцев, тогда как доморощенные российские «люторы и кальвины» искали свои формы объединения с соотечественниками, разделявшими их духовные искания{940}. О «противностях» своих «еретиков» православный люд узнавал чаще всего во время непринужденных бесед и споров, в том числе на торгу, порой во время ученых диспутов, проводившихся в соответствии с заранее определенным порядком, наконец, из опыта более тесных контактов с религиозными учителями. При этом любые разглагольствования о вере, с чего бы они ни начинались, обычно приходили к центральным вопросам российского реформационного вольнодумства — вопросам иконопочитания, почитания святых и святынь, обрядовой системы, тогда как «живые» для западного протестантизма вопросы, например оправдания верой или даже отказа от церковной иерархии, либо вовсе не обсуждались, либо отходили на второй план. Очевидно, что у основной массы слушателей в выступлениях «еретиков» интерес вызывала прежде всего критика внешних сторон религиозного культа и «суеверий» (толкуемых весьма широко).

Полемика о почитании икон в первой четверти XVIII в., кажется, настолько взбудоражила общественное мнение, что использовалась даже во внутрисемейных распрях. Показательно в этой связи дело, начатое в 1723 г. по доносу на симбирского посадского человека Алексея Беляева. Жена и шурин обвиняли Беляева в страшных ересях: что Беляев называл Иисуса Христа разбойником, Богородицу — «простой девкою, жившей с Иосифом», иконы считал простыми досками и запрещал семье им поклоняться. Беляев был приговорен к смерти, но перед казнью даже на исповеди все наветы доносчиков отрицал. Беляев винил доносителей в том, что они «почитают иконы сами по себе», он даже ссылался на богословскую литературу, «разъясняя», как почитать иконы: «икона не Бог и почитать надобно не яко Бога, но токмо образ Божий». Вмешался Синод, и казнь приостановили, получив свидетельства духовника Беляева (тот заверил, что Беляев — хороший прихожанин). Вскоре обнаружилось, что весь донос на Беляева был ложным, а «иконоборчество» и кощунство вымышлено самими мстительными доносителями{941}.

Беседы о вере велись, судя по всему, чаще на торгу, в застольях, в казармах и острогах, чем в церковной ограде. В опасных разглагольствованиях принимали участие как представители духовной и светской элиты, так и люди «из низшей череды». Лекарь Тверитинов, например, любил провоцировать на острые разговоры своих пациентов; впрочем, ходил он и к торговцу овощного ряда поспорить о почитании мощей{942}, к купцу суконного ряда — о почитании икон{943}, в серебряном ряду «книгу читывал» и «говорил о вере противно» с сидельцем этого ряда Степаном Васильевым{944}. Торговец Григорий Васильев подслушал «крамольный» разговор «школьника» Ивана Максимова с неизвестным возле своей лавки в иконном ряду{945}. Десятилетием позже в Ялуторовском остроге драгун Гаврила Сурин будет проповедовать свои взгляды на торгу, а фискал Иван Зуев, кажется, в Гороховце у «посадского человека при собрании компании» затеет беседу о почитании святых. Другого фискала-еретика, Михайлу Косого, в 1730 г. тобольский митрополит Антоний (Стаховский), заподозрил в том, что само «прихождение его (в церковь. — Е. С.) многим на соблазн» (за это он поспешил отправить Косого на «край света» — в Обдорск). Через восемнадцать лет другой тобольский митрополит, Антоний (Нарожницкий), вынужден был снова выслушивать показания об антицерковных разглагольствованиях — нищий Михайла Антипьев рассуждал об образе Богородицы Ахтырской прямо на ступенях лавки, «в базаре» и «возлагал явственно хулу на Пречистую Преблагословенную Владычицу нашу Богородицу и присно Деву Марию, и произнес скверным своим языком такие мерзкие слова, что и слышать было ужасно»{946}. В 1778 г. диспуты о вере велись в екатеринбургской казарме, и в них участвовали поручик, капрал и солдаты{947}.

Как видно, спорить по вопросам религиозной догматики было привычно, подобные разговоры сами по себе не вызывали удивления: ученые прения, «диспуты о вере», разогретые никоновской реформой, стали со второй половины XVII в. «непременным элементом культуры», и в XVIII в. «состязательность» продолжала оставаться характерной чертой культурной жизни эпохи{948}. Диспуты, описанные в документах по делу Тверитинова, — ярчайшее тому подтверждение.

Только за зиму 1713 г. Тверитинов участвовал в пяти диспутах, проводившихся в домах Л. Ф. Магницкого, графа И. А. Мусина-Пушкина, комиссара А. С. Сергеева, московского вице-губернатора В. С. Ершова, в Симоновом монастыре{949}. На диспуты собиралось пять-шесть образованных людей (известно, что Тверитинов отстаивал свои убеждения в одиночестве, только однажды его сопровождал Михайла Косой). Споры шли многочасовые: писатель и историк дьяк Федор Поликарпов доносил следствию, что у главы Монастырского приказа сенатора графа И. А. Мусина-Пушкина «на первый раз» говорили час, второй — два часа{950}, а у Магницкого «спорили без умолку 11 с четвертью часов»{951}. Согласно показаниям свидетелей, на диспутах авторитетом пользовались лица, связанные со Славяно-греко-латинской академией, знакомые с западной культурой. Так, в них принимали участие префект академии Гавриил Бужинский, выпускник академии Федор Поликарпов-Орлов, чудовский монах справщик Феолог{952}, Л. Ф. Магницкий{953}, купец Иван Короткий{954}. Спорящие обращались за советом не только, как бывало раньше, к греческим монахам, но