Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Заключение

В 1703–1704 гг. И. Т. Посошков, доказывая митрополиту Стефану Яворскому необходимость духовного просвещения, писал: «Я мню, что и на Москве разве сотой человек знает, что есть православная христианская вера или кто Бог, или что есть воля Его, или как ему молитися, и как молитва приносить, и как воля его творить, или как Пресвятую Богородицу почитать, и как ангелов и угодников Божиих чтить, и как их в помощь себе призывать, или о ходатайстве молить, или как святыя иконы почитать. А в поселянех ей, и тысячного человека не обрящешь»{1009}.

В конце XVIII в. виднейшие российские богословы продолжали сетовать на то, что многие «пастыри духовные» все еще «Законом Божим просвещенной мысли» не имеют, как «последние простолюдины» мало что разумеют, «а из сего что проистекает? Невежество, растление нравов, соблазны, ереси и расколы»{1010}.

Материалы следствий над волхователями, богоотступниками, богохульниками подтверждают эти горькие сетования. Народная религиозность нередко выражала себя вне форм, признанных церковью, и именно эти проявления веры «малосмысленной паствы» получили в конце XVII–XVIII в. название «суеверии».

Приведенные в книге материалы показывают, что до конца XVIII в. борьба с «суевериями» и инакомыслием приобретала разнообразные формы. Риторика в духе Просвещения о «ничтожности суеверов» и «суеверий» сочеталась с усилением внимания к начальному религиозному образованию, а также с проверенными временем традиционными формами религиозной полемики и словесного бичевания. Но ведущей формой борьбы с религиозным вольномыслием и суеверием (по крайней мере, до начала царствования Екатерины) все-таки оставались репрессии. Весь XVIII в. «суеверия» рассматривались светской властью как набор вредных и даже опасных проступков, но не как важная составляющая религиозных практик большинства подданных. «Суеверов» наказывали за частности, а религиозные практики большинства подданных «всех чинов» продолжали значительно отличаться от идеального синодального образца.

Сотни дошедших до нас следственных дел о религиозных «преступлениях» и инакомыслии в России XVIII в. отражают многообразие индивидуальных представлений и особенности религиозности различных социальных групп жителей различных территорий империи. Специально следует отметить, что в числе судимых за пользование заговорами и гадательными приемами, обвинявшихся в кощунственном осмеянии, значительный процент составляли духовные лица (те самые «непросвещенные пастыри», о которых сокрушались Посошков, митрополиты Гавриил, Платон и другие!) — как из числа приходского клира, так и монашествующие. Они часто оказывались не только не способными к проведению официальной политики «борьбы с суевериями», но были склонны разделять «прегрешения» и увлечения своей паствы.

Безусловно, сохранившиеся в следственной документации свидетельства нельзя считать репрезентативно отражающими религиозные воззрения всех православных подданных Российской империи. Но они дают основания говорить не об отдельных случаях антицерковных высказываний, а о заметном отличии «религии простецов» от православия, проповедуемого церковными богословами. Только отчасти эти отличия объясняются слабым пониманием основной массой верующих учения церкви: за многовековую историю христианизации православная паства, безусловно, приняла веру во Христа, не утратив при этом и различных по генезису архаических верований, включив и их ритуалы в свой жизненный цикл.

Речь может также идти о ряде особенностей, которые на протяжении всех эпох отличали «народную веру» (причем не только христианскую). Такой особенностью оказывается несистематизированность, отсутствие органичной целостности религиозных представлений. Своеобразное переплетение магических, языческих верований и христианства, противоречивое по своей сути, часто оказывается устойчивым и накладывает свой отпечаток на основополагающие для традиционного сознания представления о добре и зле, о могуществе Бога и Сатаны, о соотношении земного и потустороннего. О сложности и противоречивости народных религиозных представлений свидетельствуют рассмотренные в книге материалы о народной демонологии и об отношении к магическому как к запретному, но при этом как к традиционно «апробированному» предшествующими поколениями, необходимому во всех сферах жизни и деятельности; те же противоречия не только церковь, но и «еретики» — иконоборцы обнаруживали в XVIII в. в народном иконопочитании и в культах святых заступников.

Объяснение многих парадоксов религиозного народного сознания кроется, по-видимому, в преобладании эмоционального восприятия над логическим, с одной стороны, и в прагматизме, потребительском отношению к божеству, с другой. Большинство дел о богоотступничестве и кощунстве возбуждалось в связи с попытками «найти свою выгоду» от обращения к потусторонним силам или наказать «не оправдавшую надежд» святыню (случаи битья икон, брани святых, креста). Магия сохраняла свое самостоятельное значение в народном сознании как путь достижения желаемого тут же, через выполнение несложного ритуального действа-требования, дополняющего или заменяющего христианскую молитву-прошение.

Наконец, важнейшей чертой религиозной картины мира людей, дававших показания следователям в XVIII в., оставалось переживание абстрактных богословских идей Бога, добра, зла через конкретно-чувственные образы, что также нередко казалось просвещенному судье недозволенным снижением сакрального до грубо телесного, кощунственного, «смехового».

Особенности народной религиозности, исследованные на материалах века Просвещения, тесно связаны с предшествующей средневековой традицией. Но в источниках не могли не найти отражения также изменения менталитета и религиозных практик, связанные с утверждением мирского знания и светской культуры. Легче всего такие изменения прослеживаются в отношении просвещенной элиты к «суевериям», когда древние магические и мантические обряды и поверья начинают осмеиваться, когда дотоле «отреченные» гадательные книжки превращаются в общественном мнении из «греховных» в развлекательные и с 1760-х гг. начинают выходить возрастающими тиражами. В объяснениях незадачливых «волшебников» также появляется новый мотив — они оправдывают свои деяния «детством», а веру в магическое представляют достойной лишь «детского рассудка».

В XVIII в. в России получили большее распространение доводы иконоборцев, прочих «новоявленных лютеров и Кальвинов» и многочисленных последователей «духовного христианства», которые, как и господствующая церковь, указывали на грубые «суеверия» паствы (прежде всего на «обожествление» икон), демонстрируя стремление к одухотворенной молитве и глубокому познанию Писания. Но они часто отвергали и сами церковные институты, а потому, безусловно, не могли получить высочайшей поддержки и благословения в утверждении своего варианта благочестия. Их пути в ХIХ в., когда число реформационных конфессиональных сообществ в Российской империи значительно увеличилось, далеко разошлись с православием.

Когда же стали лучше понимать, что, собственно, означали суеверия, против которых всё XVIII столетие вели войну власти светские и духовные? Когда, наконец, обвинение в суеверии перестало быть бичом для «непросвещенных»? Когда на смену оптимистической уверенности в скором уничтожении суеверий, как «снежных заметов», пришли скептицизм и осторожность?

Вероятно, только тогда, когда вслед за интересом к «крестьянскому вопросу» появился интерес к «народному миросозерцанию». В 1880 г. Ф. Μ. Достоевский вступил в спор о просвещении на «европейский манер» и о просвещении «истинном» и опубликовал в «Дневнике писателя» замечание: «Наш народ просветился уже давно,