Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

первую очередь за счет соединения старых наук. Физическая химия, электрохимия, геофизика, астрофизика и множество других союзов наук привели к появлению дерзких гипотез, настоящих озарений прозорливости, открывающих новые области деятельности для поколения исследователей. Более того, они способствовали такой деятельности, создавая новые инструментарии научного исследования. Сейчас в некоторых отношениях существует аналогия между геологией и историей. Современный геолог стремится динамично описывать неорганическое строение земли в терминах закона природы, применяя химию, физику, математику и даже ботанику и зоологию в той степени, в которой они касаются палеонтологии. Но он не настаивает на том, чтобы, до того как этот ученый применил методы и данные этих наук к исследованию интересующей его проблемы, была бы определена относительная важность физических или химических факторов. И действительно, он узнал, что область геологии — дело чересчур сложное для того, чтобы ее можно было свести к какому-либо одному объяснению. Он отказался от одной гипотезы в пользу многих других предположений. Ученый создает целое семейство возможных объяснений данной проблемы и таким образом избегает искажающего воздействия приверженности к какой-то простой теории.

Не есть ли это иллюстрация того, что является возможным и необходимым для историка? Не было бы разумнее до того, как пытаться решать, нуждается ли история в экономическом, психологическом или каком-нибудь еще окончательном истолковании, признать, что действующие в человеческом обществе факторы являются многообразными и сложными; что исследователь политической истории, изучающий свой предмет в изоляции, обязательно упустит из виду фундаментальные факты и зависимости в своем подходе к определенному веку или стране; что историк-экономист подвергается такой же опасности; и так будет со всеми, кто проводит специализированные исследования?

Те, кто настаивает, что история — это просто попытка изложить факты, рассказать о явлении точно так, как оно происходило, сталкиваются с той трудностью, что факт, который они хотели бы представить, не укоренен в твердой почве неизменных условий. Он находится в гуще быстро сменяющих друг друга течений, и сам является их частью, подвергается сложным и взаимодействующим влияниям времени, приобретая собственное значение как факта благодаря своим связям с более глубинными движениями века, идущим столь постепенно, что зачастую лишь ход времени может открыть истину о факте и его праве занять место на страницах исторических трудов.

Опасность для историка-экономиста состоит в том, что он проводит анализ и делает заключение о законе, исходя из современных условий, а к истории обращается за материалом для подтверждения своих выводов. Видный американский экономист недавно изложил свою концепцию «полноправных отношений между экономической теорией, статистикой и историей» в следующих словах:

Принцип формулируется объяснением a priori относительно фактов, установленных обычным опытом; затем они подвергаются опробованию методами статистики и возводятся в ранг известной и признанной истины; иллюстрации ее действия отыскиваются затем в описательной истории и, с другой стороны, экономический закон становится средством интерпретации исторических документов, которые в ином случае были бы запутанными и относительно бесполезными. Сам закон получает свое окончательное подтверждение на тех примерах его действия, которые содержатся в исторических документах. Но, по крайней мере, столь же важное значение имеет тот параллельный факт, что закон предоставляет решающее доказательство правильности утверждений о причинах и следствиях событий прошлого. А второй натурой историков являются выступления с такими утверждениями, которыми они, историки, неизменно уснащают свои повествования{287}.

В этом заявлении есть много такого, из чего историк может извлечь пользу. Но он может также сомневаться в том, должно ли прошлое всего лишь выступать в роли «примера» для подтверждения закона, выведенного из обычного опыта путем объяснения a priori, проверенного статистическими данными. На самом же деле путь истории усыпан обломками «известных и признанных истин» экономического закона. Это стало результатом не только ущербного анализа и ненадежной статистики, но и игнорирования методов критического исторического исследования, недостаточного исторического мышления, неспособности уделить должное внимание относительности и быстротечности тех условий, из которых экономист выводил свои законы.

Но вот какой аспект я хотел бы подчеркнуть. Экономист, политолог, психолог, социолог, географ, литературовед, искусствовед, религиовед — все эти союзники в исследовании общества, — вносят ценный вклад в оснащение историка. Этот вклад имеет форму отчасти материала, отчасти инструментария, отчасти новых углов зрения, гипотез, предположений об отношениях, причинах и расстановке акцентов. Каждому узкому специалисту угрожает некая опасность предубежденности, ибо в силу особой точки зрения он будет склонен видеть именно то, чем в первую очередь интересуется. А также на него будет оказывать влияние собственное желание выводить универсальные законы своей особой науки. С другой стороны, историк подвергается опасности при изучении комплексных и взаимодействующих социальных сил определенного периода или какой-либо страны, если подходит к ним с позиций какого-то одного угла зрения, к которому он склоняется в силу своей специальной подготовки или интереса. Сказать по правде, историк должен настолько хорошо ознакомиться с работой смежных дисциплин и вооружить себя, обучившись этим наукам, чтобы, по меньшей мере, иметь возможность использовать их результаты и, до некоторой разумной степени, освоить важнейшие методы, применяемые ими. А специалисты в этих отраслях науки должны таким же образом изучать сами и ознакомить своих студентов с работой историков и применяемыми ими методами исследований и сотрудничать при решении трудных задач.

Необходимо, чтобы американский историк ставил своей целью овладение этими приемами, но не для того, чтобы он мог обладать ключом к истории или быть удовлетворенным постижением ее верховных законов. В настоящее время у него иная задача. Он должен видеть американское общество с его огромными пространствами; секциями, равными по территории европейским государствам; географическими влияниями; коротким периодом развития; многообразием национальностей и рас; необычайным индустриальным ростом в условиях свободы; институтами, культурой, идеалами, социальной психологией и даже его религиями, возникающими и изменяющимися прямо на наших глазах, одну из богатейших сфер наблюдения, когда-либо предлагавшихся для предварительного узнавания и исследования сил, которые влияют на процесс создания общества и взаимодействуют между собой.

Глава XIII. Демократия пионеров Среднего Запада{288}

Во время войны, когда под угрозой оказалось все, что символизирует наша страна, все, во что она страстно верит, мы встретились, чтобы торжественно открыть этот прекрасный дом истории.

Данное событие исполнено символизма. Ведь мы воюем за исторические идеалы. Если эта страна — та, за которую мы готовы отдать свои сбережения, отложить в сторону свои разногласия, голодать и даже отдать свои жизни, то не потому, что она богатая, обширная, откормленная и густо населенная. А потому, что с самых первых дней истории Америка настойчиво продвигалась вперед к своей цели; что она следовала идеалу,