Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

внутреннюю политику страны в эти два переходные десятилетия, то найдем осязаемые свидетельства вмешательства старых порядков демократии пионеров. В ряду таких свидетельств очевиден эффект от иммиграции беспрецедентных размеров, снабдившей центры экономической жизни мобильной армией дешевой рабочей силы. За последние 10 лет, начиная с 1900 г., в США приехало более 8 млн иммигрантов. Как писал один исследователь в 1908 г., за 8 лет, начиная с 1900 г., новичков хватило бы на то, чтобы «вновь полностью заселить все пять старых штатов Новой Англии в их нынешнем виде; или же, если их должным образом направлять в более новые части страны, то ими можно было бы заселить не меньше девятнадцати штатов Союза в их нынешнем виде». В 1907 г. «вновь прибыл миллион с четвертью человек. Они могли бы полностью заселить два из наших старейших штата — Нью-Гэмпшир и Мэн». «Можно было бы основать новый штат из вновь прибывших в этом году, и он был бы многолюднее, чем двадцать один существующий штат». Пополнение населения из Европы не только было столь необычайных размеров, но во все более возрастающей мере оно прибывало из Южной и Восточной Европы. Профессор У.З. Рипли{282}, которого я цитирую, классифицировал новичков в соответствии с физическим типом. Оказалось, что четверть из них принадлежит к средиземноморской расе, еще одна четверть — к славянам, одна восьмая — евреи, только одна шестая — к альпийской расе и одна шестая — к тевтонской. В 1882 г. количество приехавших немцев составило 250 тыс. человек, в 1907 г. их заменили 330 тыс. иммигрантов с юга Италии. Таким образом, очевидно, что этнический состав США претерпел разительные изменения; и вместо того чтобы распространяться по всей стране, эти пришельцы в течение прошедшего десятилетия концентрировались в городах и крупных промышленных центрах. Это оказало глубокое воздействие на структуру рабочего класса и его отношение к заработной плате и к работодателям — гражданам США; на взаимопонимание предпринимателей и трудящихся оказало неблагоприятное влияние давление со стороны большого числа иммигрантов-иностранцев с более низким уровнем жизни.

Знакомые факты сосредоточения масс населения в городах и происходящее одновременно с этим усиление мощи городов, а также концентрация капитала и производства во все меньшем количестве огромных производственных единиц со всей определенностью свидетельствуют о революции. «Мысль, слишком очевидная, чтобы ее нужно было особо разъяснять, — писал в 1827 г. министр финансов США Ричард Раш, — что создание капитала скорее затрудняется, нежели ускоряется, рассеиванием малочисленного населения по большим пространствам»{283}. За тридцать лет до того как он написал эти слова, А. Галлатин заявил в Конгрессе, что «если бы кто-то взялся изучать причины счастья нашей страны, то он выяснил бы, что наши граждане счастливы в равной мере как от того, что у нас очень много земли в пропорциональном отношении к численности населения, так и от мудрости наших политических институтов». Возможно, оба этих пенсильванских финансиста были правы для своего времени; но не меньшее значение имеет то, что капитал и труд вступали в новую эру по мере того, как заканчивались свободные земли. Современник Галлатина в Конгрессе, отвечая на аргументы о том, что дешевые земли приведут к оттоку населения с Атлантического побережья, заявил, что если бы были составлены такие законы, которые мешали бы свободному доступу к западным землям, это бы означало то же самое, что сказать, что есть некий класс людей, которые должны будут оставаться на месте «и по закону обязаны служить другим за такую плату, которую те соизволят им выдать». Переход годной для возделывания государственной земли в частное владение опять поставил этот вопрос, хотя и в новой форме, и породил новые ответы. Характерной особенностью новой эры стало то, что конкурентный индивидуализм на фоне огромных возможностей в связи с никому не принадлежавшими ресурсами сменился таким положением, когда высоко сконцентрированный капитал стал монопольно владеть основными промышленными производствами, а свободные земли исчезли. Все тенденции крупномасштабного производства ХХ в., все направления сосредоточения капиталов в крупных объединениях, вся энергия века пара исключительно свободно действовали в Америке и получили для этого территорию, равную площади всех государств Западной Европы. Здесь они достигли своего наивысшего развития.

Десятилетие, последовавшее за 1897 г., отмечено деятельностью Э. Гарримана и его конкурентов по организации из различных железных дорог нескольких крупных компаний в ходе процесса, зашедшего настолько далеко, что перед своей кончиной он строил честолюбивые планы подчинить все железные дороги своему единоличному контролю. Ведущие финансисты под руководством Дж.П. Моргана постепенно достигли концентрации крупнейших промышленных предприятий в трестах или объединениях и добились общности своих интересов и интересов нескольких доминирующих банков, ассоциированных страховых компаний и трестов. В г. Нью-Йорк сосредоточились, как никогда раньше, финансовые резервы страны и через финансовое управление капиталом и спекулятивные операции возник объединенный контроль над деловой жизнью США. Появились колоссальные частные состояния. Доход на душу населения больше не является реальным показателем процветания обычного человека. С другой стороны, демонстрируя все возрастающее самосознание, трудящиеся объединяются в союзы и выдвигают повышенные требования. Одним словом, старый индивидуализм первых поселенцев исчезает, а в то же время силы социального единения проявляют себя как никогда ранее. Человек, обязанный своим успехом самому себе, стал часто называться угольным бароном, стальным королем, нефтяным королем, скотоводческим королем, железнодорожным магнатом, хозяином финансов, монархом трестов. Мир еще не видел таких огромных богатств, совместно контролирующих экономическую жизнь народа, и такую роскошь, которая появилась в Америке в процессе конкурентной эволюции, ставшей результатом индивидуалистической демократии пионеров Америки.

Одновременно хозяева промышленности, которые контролируют интересы, представляющие миллиарды долларов, не признают собственного разрыва с идеалами первых поселенцев. Они рассматривают себя как пионеров, действующих в изменившихся условиях, продолжающих прежнюю деятельность по использованию природных богатств страны, вынуждаемых творческой лихорадкой, — даже будучи больными или достигнув преклонных лет и уже добившись богатств, которыми они не в силах наслаждаться — искать новые дороги действий и власти, вырубать новые просеки, торить новые тропы, расширять горизонты деятельности нации и раздвигать границы своего владычества. «Наша страна, — сказал покойный Э. Гарриман в интервью несколько лет назад, — была создана прекрасными людьми, преисполненными энтузиазма, воображения и спекулятивных наклонностей. <…> Они были замечательными пионерами. Они видели будущее и приспосабливали свою работу к имевшимся возможностям. <…> Задушите этот энтузиазм, убейте это воображение и запретите эти спекуляции ограничительным и создающим препятствия законом, и вы встанете на путь создания умирающего и консервативного народа и страны». Это обращение к историческим идеалам американцев, которые смотрели на республику как на стража индивидуальной свободы конкуренции в борьбе за контроль над природными богатствами нации.

С другой стороны, мы слышим голос всколыхнувшегося