Копия Веры - Катя Качур

* * *

Шумел пыльной листвой июль. В маленьких кормушках за жменю проса воробьи дрались с голубями. Мальчики и девочки в белых рубашках и черных фартуках сновали по веранде, обслуживая посетителей. Павлик сидел за чашкой кофе, сваренного по рецепту мамы, и неспешно курил. Кто-то подошел сзади, нежно коснувшись его плеча. Мустакас вздрогнул и обернулся.

– Здравствуйте, Павел Архипович. Я – Поля, помните меня?

Она стала на год взрослее и еще красивее. Манкая, слепящая женственность, округлость форм, завершенность линий. Дрожь ресниц и полуулыбка выдавали смущение и любопытство.

– Привет, Поля! – обрадовался Павлик, беря ее за хрупкие пальцы с тонким, играющим на солнце колечком. – Выпьешь кофе с порохом?

Она села рядом, с волнением поправляя шифоновую юбку на обнаженных коленках. Чуть покраснела щеками, выдавая на коже остаточные следы маленьких шрамов.

– Я искала вас, – прошептала она. – Я специально прихожу в это кафе каждый день.

– У тебя же есть мой телефон, девочка? – нежность накрыла Павлика с головой, он просто захлебнулся ею, как чистейшим потоком воды.

– Нет, мы должны были встретиться просто так. Вы обещали написать мой портрет.

– Но… знаешь ли, я тебя обманул, я не пишу с натуры. Я – копиист.

– Пишете, – сказала она голосом, не требующим возражений. – Я приду к вам завтра. Диктуйте адрес.

На следующий день в девять утра Павлик приехал в мастерскую. Он давно здесь не работал, после смерти Веры Петровны стараясь выполнять заказы дома. Поверхности висящих и стоящих на полу холстов покрылись толстым слоем пыли. На столе лежала газетка 2010 года, стояла пустая банка из-под огурцов и засохшие шпротные консервы. Павлик сгреб все это в мусорное ведро, настежь открыл окна, вынул из сумки кофр с васнецовской Верой и повесил ее сбоку от мольберта, в самом центре стены. Затем соорудил из ящиков постамент, воздвиг на него громадную копию знаменитого пейзажа, еще не переданного заказчику, и поверх картины набросил специально купленный отрез сиренево-лилового бархата. В верхнем углу заколол булавками нисходящие лучи складок. Подрамник с натянутым загрунтованным холстом и подсохшей имприматурой лежал у Павлика в сумке – он удачно подготовил его для другого заказа. Мустакас долго ходил туда-сюда, не решаясь водрузить холст на мольберт. Со стены на него внимательно смотрела Вера, не торопя и не осуждая.

– Дурацкий фон, – пробурчал Павлик, оценивая струящийся бархат. – Как считаешь? Все же хреновый я художник… Безмозглый подражала, повторюшка… Надо было обговорить с Полей одежду…

Раскладывая на столике краски и кисти, он несколько раз ронял то тюбики, то мастихины на пол, ругаясь и покрываясь потом. В какой-то момент страх настолько возобладал над остальными чувствами, что он бросился к телефону, дабы отменить Полин визит. Но в этот момент она позвонила в дверь. Павлик, взмокший от волнения, долго возился с замком и наконец открыл. Поля стояла перед ним в нежно-розовом платье с обнаженными плечами, идеально подходящем под сиренево-лиловую материю.

– Я принесла вам зефир, – улыбнулась она.

– А я – соленые огурцы и буханку бородинского.

Поля опустилась на простой деревянный стул возле фона-материи, отметила, что бархат точь-в-точь такого же цвета, как лепестки дедушкиных роз, и… стушевалась. Павлик кожей ощутил, как она нервничает. Он натянуто улыбнулся и протянул ей стопку черно-белых портретов на акварельной бумаге. Поленька, листая один за другим, изумленно подняла глаза:

– Откуда у вас мои рисунки?

– Это рисунки моей мамы, – признался Павлик. – Помнишь ее?

– Я жила с ней одну жизнь? – прошептала Поля.

– Да. Расскажи мне об этом…

– Но я ничего не помню, – зажмурилась Поленька, будто пыталась выцепить из памяти хоть кроху реальности. – Помню только, что мой мир был черно-белым, а ее – цветным. Что я собирала кофейные стаканчики… А может, это была не я, может, мне это только снилось…

Поля ушла в себя, рассматривая портреты, нарисованные своей-чужой рукой. Павлик залюбовался ею, ухватил ракурс, в котором она была особенно трогательна, машинально поставил холст на мольберт, поправил световые приборы и набрал на тонкую кисть жженой умбры, делая подмалевок удивительно родного лица. А дальше – как в детстве – он стремительно вышел из тела, покружил над миром и впервые в жизни по собственному желанию вернулся в свою же оболочку. Потому что в этот момент счастливее человека на Земле не было. То отпуская корешок кисти до самого края, то упираясь мизинцем в холст для прорисовки деталей, он мазок за мазком ваял сладкие щечки с ямочками-насечками и тонкими полосками подживающих шрамов, пушистые брови, глаза – океаны с глыбами материков, оранжевые губы, тонкие ключицы, горящий в шейной ямочке бриллиант, складки розового платья – как бы сказал отец, замес краплака с белилами. Поля смеялась, хотя Павлик строго-настрого наказал ей быть серьезной. Она вертелась, вскакивала, подбегала к холсту и смотрела, что получается. Мустакас рычал на нее, но так, как могучие львы рычат на детенышей в любви – нестрашно, неопасно. И Поленька, ничего не боясь, кружила по мастерской, оставляя следы на пыльном полу, подлетала к «дяде Павлику», целовала его в аналогичные ямочки-насечки на щеках. А потом, сжав эти щеки в своих ладошках, кричала:

– Знаешь, какого цвета твои глаза? – забыв, что еще два часа назад обращалась к нему на «вы».

– Ну? – играя в недовольство, огрызался Павлик.

– Зеленые, как горящий сигнал светофора!

– Вот егоза! Сядь на место! Чуть правее. Голову набок, взгляд на меня. На меня, говорю! Замри, чертовка!

– Замерла! Ты подаришь мне этот портрет?

– Подарю. С условием, что ты выйдешь замуж за русского человека.

– За Жорку Суханова?

– Почему бы и нет.

– А с чего эта девушка в белом платье улыбается?

– С того, что художник, писавший ее сто тридцать лет назад, говорил ровно те же слова.

Вера и вправду светилась блаженством. Пробивая кракелюр, ее свет оживил всю мастерскую, каждую картину, каждый неоконченный этюд. Сквозь пыль на полотнах благоухали цветы. Волновались поля, горели золотом купола церквей. Ржали кони, нетерпеливо перестукивая копытами; жмурились старики в париках, заигрывали глазами средневековые девы. Вера, Вера Саввична Мамонтова, царевна-несмеяна, не могла скрыть ликования. Вместе с другими талантливыми, филигранно исполненными копиями она вдруг стала вторичной и нисколько не тяготилась этим. Ее мальчик, ее повзрослевший, поломанный судьбой мальчик писал свой первый в жизни подлинник. Он выстрадал это право. Посланная ему натура – девчушка на лиловом фоне, с глазами цвета географических карт – была изумительно хороша. С полотна, полвека спустя ставшего национальным достоянием, она глядела по-юному дерзко, по-взрослому мудро. Даруя мастеру истинную ВЕРУ в его бессмертное искусство…

Май – декабрь 2025 г. Катя Качур