Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

А возвратилась к нам Мари – растрёпана, как сноп:

«Я врезать этой Вайолет и в оба глаз, и в лоб!»

Смешал коктейль из сахара, яиц и молока

Сам бармен Билл, в стакан налил: «Дочурка, пей пока!»

С улыбкой радостной она глоточек отпила…

Вздохнув, полсотни чёрных душ отмылись добела.

И Джо Плясун вскочил на стул, над стойкою навис,

Про майский полдень затянул, про ландыш и нарцисс.

А Джонс Резиновый Сапог торжественно изрёк:

«У крошки Нелл, скажу я вам, чудесный голосок.

Живу я рядом, слышу сам – не сплю аж до зари».

«Она попеть, быть может, нам», – заметила Мари.

Нет, я совсем не размазня, лить слёзы – не по мне,

Но Нелл запела – у меня мурашки по спине;

Крутой народ вздыхал-молчал, проклятья проглотив,

Пока над стойкою звучал тот простенький мотив;

Навроде так: «Побудь со мной, настал вечерний час…»

Певала это матушка по вечерам у нас.

Малышкин тонкий голосок прозрачен, нежен, чист —

Я задрожал, как на ветру сухой осенний лист,

Про детство начал вспоминать – ну хоть глаза утри…

«О, я начать рыдать-кричать!» – заметила Мари.

И Одноглазый Майк сказал: «Девчонке здесь хана.

Пусть, в память матери, теперь покинет нас она.

Посёлок наш – притон греха, отец неисправим.

Мы в школу монастырскую малышку отдадим».

И мрачный бородатый люд мешки свои достал,

И кучу золота в момент на стойку наметал.

«Примерно тыща звонов здесь, – сказал довольный Майк, —

Пропойный долг – почти что весь – поселка Лаки-Страйк!»

«Вот мамин крестик – серебро снаружи и внутри, —

Я ей на шею подари», – заметила Мари.

Так Нелли путь свой начала; с тех пор прошли года;

Из бара Майка до высот взошла её звезда.

Из всех из тех, кто крошку Нелл услышал в первый раз,

Почти на свете никого – живых лишь двое нас.

Все сардо-пьяницы давно покоятся в гробу.

Вот-вот поселок Лаки-Страйк разделит их судьбу.

А Нелли в опере поёт: «Богема» – ты слыхал?

На каждом представлении народу полный зал.

Блондинка-дама, что при мне – гляди, но не дури, —

Моя любимая жена, француженка Мари.

Перевод А. Кроткова

Бог здравомыслия

За пустяки и промахи папаша мне пенял;

Волосяною щеткою мне здравый смысл вгонял.

И ныне так: по заднице красотку я хлоп-хлоп —

Воспоминанье дразнится, и щетку помнит лоб.

«Небитый сын – пропащий сын», – елейно он вещал,

И заповеди следовал – затылок мой трещал;

Уж двадцать лет папаши нет – я помню и скорблю,

А Бога Здравомыслия и чту я, и люблю.

Валял я часто дурака, не чувствуя удил,

Но все ж до крайнего греха себя не доводил;

Я часто путался с бабьем – мы, мужики, просты —

Но в здравомыслии своем всегда нырял в кусты;

Какие бабы сладкие с тобою ни лежат —

Не стоят заработанных с большим трудом деньжат;

От Бога Здравомыслия писание гласит:

Держи в узде желания – с деньгами будешь сыт.

О будь благословенна ты, папашина рука,

Что в тощий зад давала мне мудрейшего шлепка,

И ты, о поучение: «Сынок мой, не дури,

По здравом размышлении дела свои твори.

Наш Бог – предусмотрительность, не поступай спроста,

Слюнтяйство и чувствительность не стоят ни черта.

Спеши за флагом прибыли, не будь плясун-паяц…»

Для пущего внушения отвешивал – бац-бац!

Доходов не исчислю я, а дань с меня легка.

Кто дал их – Здравомыслие иль Божия рука?

Перевод А. Кроткова

Братец Джим

Богато братец Джим живет,

Я – впроголодь. И что же?

Он весь в морщинах от забот —

Моя лучится рожа.

У Джима вялый тусклый взгляд,

А я смешлив и горд.

Не я ему, а мне мой брат

Завидует как черт.

У брата – замок для жилья,

А мой приют – барак.

На драндулете езжу я,

У Джима – «кадиллак».

У Джима выхоленный вид

И в золоте жилет.

Я обносился, я небрит…

Завидую? О нет!

Большая шишка братец Джим,

Его девиз – «Хватай!»

В стяжанье он неудержим,

А я – большой лентяй.

Страдает язвой братец Джим,

На грани смерти он…

А я до цента все прожил,

Но зависти лишен.

Он в дело погружен свое,

Ни дня не отдохнет;

Возьму я удочку, ружье,

Байдарку – и вперед!

Он над бумагами корпит,

Я в небеса гляжу…

Покуда мне весь мир открыт —

Завидки не держу.

Перевод А. Кроткова

Его звали Билл

К могиле был доставлен гроб

В полдневный зной и жар,

И быстро отработал поп

Свой скромный гонорар.

Мы, как положено, на гроб —

По горсточке земли,

И старый Билл навек усоп

От всех вдали.

Он жил холостяком, тая

Секрет и в смертный час;

Что у него была семья —

Не знал никто из нас.

Он был уныл и одинок.

Когда пришел к концу —

Явился с надписью венок:

«Любимому Отцу».

Толкуют, будто сам же Билл

Велел венок прислать.

Родня не знает – он почил

(Или не хочет знать).

Он был угрюм и седовлас,

Подслеповат и хром.

Мечтал, что дети в смертный час

Подумают о нём.

Быть может, вспомнили отца,

А может быть, и нет.

Скорбят ли детские сердца —

Неведом нам ответ.

Печальный совершен обряд,

Никто не пролил слёз.

Лишь буквы надписи горят