Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Бунт Раневской против режиссерского авторитета принимает затяжной характер во время ее службы в Театре Моссовета – и обращен он против художественного руководителя театра Юрия Завадского. Раневская характеризует его разнообразно, но всегда комически-гротескно:

Завадскому снится, что он уже похоронен на Красной площади. Пипи в трамвае – вот все, что сделал режиссер в искусстве.

Блядь в кепочке.

Вытянутый в длину лилипут560.

Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум кобеле. «Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания „Мать-героиня“», – говорила актриса. Творческие поиски Завадского аттестовались Раневской не иначе как «капризы беременной кенгуру» (40).

Когда Завадский хочет убрать из спектакля «Шторм» сочиненный Раневской эпизод – ради которого и ходили на этот спектакль, в остальном остающийся образцом казенной скуки, – он мотивирует это так: «Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля…» На что Раневская предлагает: «Если нужно для дела, буду играть свою роль хуже»561. На упрек Завадского: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь замысел!» – она отвечает со сцены: «То-то у меня чувство, как будто говна нажралась» (38).

Бунт Раневской обращен не только против диктаторской власти режиссера, но и против того культурного контракта, на котором он основан. Театральная культура в России предполагает, что актер, а в особенности актриса, находится в полном подчинении режиссера, от которого зависит ее карьера, успех или неуспех и который поэтому волен манипулировать ею как марионеткой. Платой за эту подчиненность является возможность достичь статуса звезды и наслаждаться зрительским успехом. Раневская решительно нарушает этот контракт. Во-первых, она активно берет на себя функции режиссера своих сцен и драматурга, сочиняющего для себя тексты, которые входят в спектакли и фильмы с ее участием и становятся мемами. Как она написала в своих фрагментарных воспоминаниях: «…я бывала частым соавтором и режиссером многих моих ролей – в современных пьесах»562. Впрочем, не только в современных – не раз она дописывала любимого ею Чехова, в частности, подарив своей героине в киноверсии рассказа «Человек в футляре» фразу, ставшую идиомой: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила».

Во-вторых, она с искренним страданием воспринимает толпы поклонников и поклонниц, изводящих сочиненной и сыгранной ею фразой из фильма «Подкидыш»: «Муля, не нервируй меня!» Даже когда Брежнев, вручая ей орден Ленина, произносит эту фразу, Раневская, не сдержавшись, замечает: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только мальчишки и хулиганы» (25).

Как и пристало трикстару, Раневская постоянно создает комическое остранение даже самых будничных ситуаций. Брехт недаром называл Раневскую «ходячим эффектом отчуждения»563. Многие ее шутки строятся на обмане ожиданий. Так, в 70 лет она хочет вступить в партию не для дополнительных привилегий и не из идейных соображений, а для того, чтобы знать, «что эта сука Верка Марецкая говорит обо мне на партсобраниях (101)564. На замечание о том, что в ее пиве плавает муха, Раневская отвечает: «Всего одна, милочка! Ну сколько она может выпить?» (110) На предложение подруги и наставницы Павлы Вульф спеть внуку колыбельную, чтобы он поскорее уснул, Раневская возражает: «Зачем же так сразу? Давай еще попробуем по-хорошему» (86). Нередко эти фигуры остранения разворачиваются в целую сцену. Когда директор театра без стука вошел в ее гримерную и обнаружил Раневскую совершенно голой, та, не моргнув глазом, осведомилась: «Вас не шокирует, что я курю?» (59)

Остраняющие сдвиги регулярно приобретают трансгрессивный характер, когда подрывают социальный этикет. На вежливый вопрос о здоровье Раневская порывается дать подробный отчет, от которого (неприятный ей) собеседник сбегает. На приглашение прийти еще раз отобедать после не слишком сытного угощения она, не задумываясь, выпаливает: «С удовольствием… хоть сейчас!» (5) Назойливой попутчице, пытающейся завязать знакомство со знаменитостью и представляющейся: «Я – Смирнова», – Раневская, вместо того чтобы назвать свое имя, отвечает: «А я – нет» (46). Когда артисты ее театра, возмущенные постоянными опозданиями Раневской на репетиции, демонстративно не отвечают на ее приветствия (этикетное наказание), она с кинической естественностью переворачивает обращенный на нее «игнор» на коллег: «Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу!» (35) Ее сдвиги этикета носят не только реактивный характер, – напротив, она часто сама создает перевернутые ситуации. Неотразимую красавицу-актрису Раневская спрашивает:

– Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?

– Нет, никогда, – отвечает N, ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

– И правильно, что не говорили (50).

Трансгрессивность ее остраняющего юмора усиливается благодаря резким снижениям – путем перевода философских или иных возвышенных категорий на язык «телесного низа» с нередким использованием обсценной лексики. Пожилой коллеге-актрисе прямо на сцене во время репетиции Раневская вручает огромных размеров огурец со словами: «Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хочешь – ешь его, хочешь – живи с ним» (61). Про буфет в доме отдыха сообщает: «Я хожу в этот буфэт, как в молодости ходила на аборт» (109). На вопрос о том, как протекает ее жизнь, Раневская отвечает так: «Знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью – повидло», – а встречаясь через год с той же собеседницей, уточняет: «Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда это был марципанчик» (12–13). Свою карьеру она описывает так: «Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия» (11); «Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй» (18). Жизнь вообще Раневская определяет как «затяжной прыжок из п.зды в могилу» (13).

Афоризмы Раневской нередко строятся на приеме, обратном материализации метафоры. Ситуацию, связанную с физиологией, она с удовольствием превращает в самопародийное философское обобщение:

Снимается сцена на натуре. В чистом поле. У Раневской неважно с желудком. Она уединяется в зеленый домик где-то на горизонте. Нет и нет ее, нет и нет. Несколько раз посылают помрежа: не случилось ли что? Раневская откликается, успокаивает, говорит, что жива, и опять ее все нет и нет. Наконец она появляется и величественно говорит: «Господи! Кто бы мог подумать, что в человеке столько говна!» (84)

Однако возможны и обратные ситуации, когда Раневская нарочно превращает психологическую ситуацию в карнавальную пантомиму:

Актерам навязали незапланированный концерт. Раневская, вечно страдавшая желудком, согласилась участвовать в нем, только если Любочка Орлова… поставит ей клизму. Раневской прислали опытную медсестру. Но актриса ее даже на порог своего номера не пустила:

– Нет, только Любочка!565

Клизма, которую Любовь Орлова, воплощение советского официоза, любимая звезда Сталина, должна поставить Раневской, – это, конечно, трансформированный королевский поцелуй в задницу шута, который Раневская требует в качестве гонорара за участие в навязанном ей концерте.

В том же карнавально-гротескном ключе выдержаны и многие «микрорецензии» Раневской на коллег-актеров, режиссеров и их творчество:

У нее не лицо, а копыто, – говорила об одной актрисе Раневская (20).

Ия Саввина – помесь гремучей змеи с колокольчиком566.

Без сомнения, Орлова превосходная актриса. Одно у нее плохо – голос. Когда поет, кажется, будто кто-то ссыт в пустое цинковое ведро…567

«Эх, не имей сто рублей, а имей двух грудей» – говорила Раневская о Галине Сергеевой, исполнительнице главной роли в фильме «Пышка» (30).

Актриса Мария Бабанова – «болонка в климаксе»