Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

(«человек лишь тот, кто из пределов собственных выходит») и показная богемность сочетались в Чудакове с искренностью и отчаяньем, жесткая ирония с нежностью, гениальная одаренность с видимым пренебрежением своим даром. Поэзия его – эскиз лирики второй половины XX века, какой она могла быть при идеальном совпадении всех обстоятельств, но Чудаков сам вывел формулу: «Шифром гибели стих возникает / На полях недочитанных книг»542.

У Чудакова было несохранившееся эссе: «Цинизм, или Путь к истинной человечности». Это казалось средством преодоления советского рабства и ханжества, советской одномерности. У прогрессивного «битника» была изнанка, и в конце концов он вывернулся наизнанку. Было ли это освобождением? Ой, едва ли. Клиентами Чудакова-сутенера были (наряду с африканскими дипломатами и проч.) представители советской литературно-художественной элиты. В частности – те, на кого он работал литнегром. Он по-прежнему их обслуживал543.

С чем связано это поражение? Чудаков в своем образе, в перформативном творчестве себя соединяет романтизм, кинизм и цинизм. Кинизм, как уже сказано, проявляется в радикальном отказе от социальных норм и обязательств, пренебрежении приличиями и правилами. В стихах Чудаков следует романтической традиции, отрицая «Этот бред называемый миром / Рукотворный делирий и сон» и эстетически оправдывая трансгрессивность. Разумеется, это не романтизм XIX века, на него уже наложилась контркультурная «мифология отказа», по выражению Екатерины Бобринской:

Обретение индивидуального языка, отстранение от массового и стереотипного также является одним из сюжетов модернистского мифа. В то же время речь теперь идет не о героическом противостоянии толпе, но прежде всего о выброшенности на периферию, отторгнутости от общности, об утрате своего места в социуме544.

Кинизм, умноженный на неоромантическую эстетизацию трансгрессивности, приводит к цинизму. Цинизм Чудакова явственно выступает в отношении к людям, и прежде всего к женщинам, которых он использует как «живой товар». Тенденция к цинизму присутствует и в кинизме. Отказываясь от социальных норм, киник отрицает и этические ограничения – для него они являются еще одним объектом отказа. Анализируя высказывания Диогена о сексуальной жизни и женщинах, как и легенды о том, что философ оправдывал каннибализм, А. Ф. Лосев писал:

Назвать все это распущенностью, порочностью, нахальством и пр. недостаточно и невозможно. Это именно цинизм, эстетика безобразного, проповедь безобразия как необходимого момента красоты, ибо только благое, доброе – прекрасно, а благо – только то, что способствует свободе духа, свобода же духа требует независимости от произвола природы, от каприза жизненных инстинктов, а для этого необходимо дать природе и жизненным инстинктам именно полную несвязанность и произвол545.

Если Слотердайк противопоставляет кинизм цинизму, то Чудаков самим своим образом жизни доказывает, что кинизм не только является формой контркультурного романтизма – протестом против цинического общества, но и в пределе сам неотличим от цинизма. Трикстерство в этом случае оборачивается саморазрушением: безжалостный к окружающим, такой трикстер не щадит и себя самого.

Как этот пример соотносится с другими трикстерами андеграунда?

По существу, все трикстеры андеграунда оказываются экспериментом по разрушительной силе этого культурного феномена. Андеграундная среда снимает многие культурные «тормоза» и рамки, позволяя трикстерской анархии достигать небывалого размаха. Поэтому первостепенное значение приобретает вопрос о направлении трикстерской перформативной критики. В случае Синявского и Пригова она целенаправленно бьет по авторитетным и сакральным культурным дискурсам. Веничка Ерофеева включает в область критики как советское сакральное, так и религиозное. Поскольку он не отделяет себя от поисков Бога, то и деконструкция религиозного сакрального оказывается в известной степени саморазрушительной, обрекая нарратора и протагониста на круговое движение внутри текста. Что же касается Чудакова, то он не щадит практически ничего, его нигилизм романтически тотален, и поэтому он сам становится побочной жертвой тотального разрушения, осуществляемого трикстерскими методами.

Глава 11

Гендерные трикстеры

Трикстер и трикстар

Мировая культура знает немало женских трикстеров. От Шахерезады и Цирцеи до шекспировских героинь (Виола из «Двенадцатой ночи», Порция из «Венецианского купца», Розалинда из «Как вам это понравится»), от Коломбины из комедии дель арте до героини пикарески (классические образцы – «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс» (Moll Flanders, 1722) Д. Дефо или «Пригожая повариха» М. Чулкова). Известны также многочисленные шутихи и юродивые женщины. Однако что представляет собой этот феномен? Гендерную разновидность универсальных трикстерских типов (плутов, дураков, шутов, юродивых) или же самостоятельный тип трикстера?

Мерилин Джурих, опираясь на обширный материал мировой мифологии и фольклора, обосновывает мысль о том, что, несмотря на сходство с «мужскими» нарративами, истории о женщинах-трикстерах приобретают иную семантику. Настолько иную, что исследовательница вводит новый термин для женских трикстеров – она называет их трикстарами (trickstar). По мнению Джурих, трикстар, в первую очередь, воплощает «власть безвластных» в контексте патриархальной культуры. В случае трикстара

…трюк становится декларацией свободы для героини, освобождая женщину от ограничений, наложенных на нее обществом и культурой. Трюк фактически является преодолением гендерной репрессии и способом обретения гендерной – или шире: общечеловеческой – власти. <…> Как трикстары женщины с особенным удовольствием лишают мужчин их достоинства и воруют у них мужскую гордость546.

Посредством трюка женщина-трикстар выводит себя из-под власти социальных конвенций, создавая лиминальную ситуацию, которая является условием ее свободы. В этом смысле показательна лиминальность Шахерезады, находящейся между жизнью и смертью, или японской лисы-оборотня кицунэ, являющейся одновременно человеком и животным. В своем роде символом трикстарской лиминальности становится хитроумная дочка из сказки братьев Гримм «Умная дочь крестьянская» (аналогичный сюжет встречается и в других культурах, в том числе славянских), которая является к королю «ни одетая, ни нагая, ни верхом, ни в повозке, ни по дороге, ни без дороги…».

Трикстар подрывает гендерные оппозиции, нарушая границы и ускользая от патриархальной власти. Таким путем она обнажает и пародирует социальную семиотику. Ее важнейшее орудие – нарративная власть, которая всегда таит в себе скрытое измерение пародии над доминантными дискурсами: нарративная власть свидетельствует об интеллектуальном превосходстве женщины над мужчиной, тем самым ломая гендерные стереотипы и подрывая эссенциалистские основания патриархальной власти. Аналогичным образом способность трикстара к метаморфозам (Джурих называет трикстаров трансформерами) наглядно демонстрирует сконструированность как социальных, так и гендерных идентичностей. См., например, очерк 1903 года о легендарной воровке Соньке – Золотой ручке (София Блювштейн):

Каким же образом ей удалось бежать незамеченной из рук полиции, в то время, когда повсюду была известна деятельность ловкой аферистки? Это ей очень легко удавалось: в каждом городе перед отъездом она загримировывалась так ловко, что никто не мог бы опознав в ней ту, которую видели за час раньше. То она являлась нищенкой, то монашкой или странницей; а в большинстве случаев она переодевалась в мужское платье и с каким-либо товаром в руках она ходила по деревням, пока стушевывалась от преследований547.

Разумеется, нарративы о трикстарах существуют в рамках патриархальной культуры, и поэтому те трансгрессии, которые вызывают восхищение в мужчинах-трикстерах, по отношению к женщинам рисуются как предосудительные и этически неприемлемые. Вот почему нередко трикстар предстает в образе злодейки – интриганки, коварной соблазнительницы, непокорной жены или тещи. Особенно часто демонизируется женская сексуальность, которая в то же время важное орудие трикстара. В этом смысле прототипическим образом трикстара Джурих считает мифологическую Пандору:

Пандора не совершает ничего, что могло бы быть описано как трюк. Она сама является трюком. <…> Вместо того чтобы удовлетворять нужды других, она ненасытна и в еде, и в сексе. <…> У нее нет ни сознания, ни морали <…> Она опрокидывает намерения богов и утирает нос Зевсу, и поэтому становится, наряду с Прометеем, культурной героиней548.

Советская культура, несмотря на