Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

биологические или культурные»588. Тем самым кроссдрессеры вызывают «категориальный кризис, подрывающий бинарности и привлекающий внимание к культурным, социальным или эстетическим диссонансам»589. С этим кризисом также связаны «провалы различительных дефиниций и возникающая проницаемость границ, позволяющая переходы из одной (казалось бы, определенной) категории в противоположную: черное/белое, еврей/христианин, аристократ/буржуа, хозяин/слуга»590.

Во всем этом нет ничего нового – трикстер постоянно вызывает такие кризисы, и дрэг-квин подобен другим трикстерам. Как заметила Джулия Кэссидей,

русские дрэг-квин населяют культурную нишу, отличную от той, что принадлежит их коллегам на Западе. Вместо того чтобы подрывать гендерные нормы, расшатывать культурные категории или разворачивать калейдоскоп гендерных метаморфоз, профессиональный дрэг в постсоветской России одновременно пародирует и натурализирует саму бинарную оппозицию между мужским и женским591.

Сочетание противоположных стратегий также вполне типично для трикстера – это именно та оксюморонность трикстера, которая характеризует этого персонажа с древнейших времен.

Однако Влад Мамышев-Монро (1969–2013), один из самых скандальных и известных дрэг-квин и кроссдрессеров в постсоветской культуре, оставаясь в полной мере трикстером, не поддается соблазну натурализировать гендерую бинарность. Как будет показано ниже, натурализация оказывается невозможной из‑за того, что эстетика Мамышева-Монро глубоко пронизана кэмпом. Заново изобретая репрессированную, но до конца не уничтоженную традицию андеграундного дрэга592, Мамышев-Монро скорее интуитивно, чем целенаправленно, стал пионером кэмповой эстетики в постсоветской России.

Мамышев принадлежал к кругу так называемых новых художников, сложившемуся вокруг Тимура Новикова в начале 1980‑х и включавшему в себя Олега Котельникова, Георгия Гурьянова, основоположника «некрореализма» Евгения Юфита, Сергея Бугаева (Африку), Виктора Цоя и некоторых других. Мамышев примкнул к этой группе уже во второй половине 1980‑х593. Эстетика группы была весьма эклектичной и объединяла в себе влияния футуризма, примитивизма, дадаизма и обэриутства, с одной стороны, и новых постмодернистских тенденций – с другой. Общим знаменателем между этими двумя комплексами была установка на игру, постоянный и целенаправленный перформатизм. Мамышев-Монро больше тяготел к постмодернистскому полюсу новых художников. Среди его излюбленных жанров были перформансы и модифицированные фотографии. И те и другие, как правило, изображали самого художника в образах исторических или вымышленных персон прошлого и настоящего, причем всегда с отчетливо ироническим или гротескным оттенком. Как отмечает Дж. Кэссидей:

Несмотря на близкое сотрудничество с Новыми художниками в период своего формирования, Мамышев-Монро постепенно расходился с Новиковым <…> При внешней поддержке миссии Новых художников, Мамышев-Монро не вписывался в «новую серьезность», с ее реакционной эстетической и политической платформами, а именно она все больше занимала Новикова в последние годы жизни. В конечном счете, Мамышев-Монро с его кроссдрессингом отвернулся и от неоакадемизма, и от нового русского классицизма [эстетических движений, составлявших основу «новой серьезности»]. Ведь его перформансы-превращения как в мужчин, так и в женщин, воплощали не только прекрасное [императив «новой серьезности»], но и дешевую показуху, безвкусицу и даже неприкрытое уродство594.

Мамышев намеренно мифологизировал свою биографию. Но благодаря мемуарам друзей и всеобъемлющему веб-порталу, созданному фондом его имени и посвященному его творчеству595, можно восстановить основные события его богатой на приключения жизни. Сын партийной аппаратчицы нижнего звена, Влад сначала посещал престижную ленинградскую школу с гуманитарным уклоном, но был из нее изгнан за политически сомнительные рисунки596. Мать устроила его в другую школу, для художественно одаренных детей, которую Мамышев благополучно закончил. Еще во время учебы в школе он познакомился с кругом ленинградских андеграундных художников. В вуз он не поступил, и в 1987 году его забрали в армию, откуда, прослужив на Байконуре меньше года, он угодил в психбольницу. Военное начальство предпочло отправить его туда на освидетельствование после того, как Мамышев организовал фотосессию, изображая Мэрилин Монро597. Впоследствии, поскольку Мамышев довольно часто появлялся на публике в образе Мэрилин Монро и посвятил ей несколько выставок, имя актрисы стало его творческим псевдонимом.

Мамышев вернулся в перестроечный Ленинград в 1989 году. Тут он довольно быстро приобрел популярность благодаря своим перформансам в образах знаменитостей, а также многочисленным розыгрышам, скандалам и веселому хаосу, которые сопровождали его на каждом шагу. Мемуаристы описывают Мамышева одновременно как «солнышко», «человека-праздник» – и как разрушительную силу, несущую потоп и пожар. Екатерина Андреева включила в свою статью о Мамышеве-Монро длинный список учиненных им катастроф и скандалов:

«Куда мы попали? – воскликнут наслышанные о сомнительных подвигах Влада Королевича. – Какая мораль у бактериологического оружия?» И они, конечно же, вспомнят:

– о спаленной квартире Бориса Березовского;

– о погибшей в этом пожаре собаке Джидодошеньке;

– об условном сроке за хранение героина (на суд Мамышев цинично явился в образе Аллы Пугачевой);

– о случаях краж и попрошайничества;

– о святотатстве и богохульстве: еще в 2005‑м на выставке «Starz» в Московском музее современного искусства запретили показывать образы президента с двумя касками и патриарха с крестом из чайных ложечек и посохом из голубой швабры <…>598

Ресторатор и светский хроникер Катя Бокучава вспоминает:

Иногда мне кажется, а может это так и есть, что он – маленький чертик с ангельским личиком. При первой встрече Монро может так очаровать, что вы будете готовы сделать для него все, что угодно, будете нянчиться с ним, как с малым ребенком, до тех пор, пока он, например, не сожжет вашу квартиру. Но даже после этого вы от него или он от вас никуда не денется599.

Сам стиль жизни Монро оставался лиминальным до последних лет. Андрей Хлобыстин писал о нем:

Трансвеститы, художники, преступники, наркоманы и тому подобные неординарные персонажи всегда в силу своей маргинальности оказывались где-то рядом. МВЮ [Мамышев Владислав Юрьевич], как натуральный, без примеси, авантюрист, вор, кочевник, проживающий годами без дома и паспорта, классический герой плутовского романа, постоянно так или иначе попадает в рискованные ситуации и соприкасается с преступным миром600.

Монро участвовал в многочисленных выставках в лучших галереях и музеях Петербурга и Москвы (в Москву он переехал в середине 1990‑х), в том числе в коллективной выставке «Осторожно: религия!» (2003) в Сахаровском центре, которая стала объектом атак со стороны церкви и националистических групп: участие в такой выставке было политическим жестом, направленным против нарастающего «неотрадиционализма». В 2007‑м Мамышев-Монро получил премию Кандинского, наиболее престижную награду в области современного искусства в России, за главную роль в соцартистском ремейке советской комедии «Волга-Волга». 16 марта 2013 года Мамышев-Монро был найден мертвым в бассейне отеля на Бали, где он жил. После смерти художника прошли две большие ретроспективы его работ – в Петербурге (2014) и Москве (2015). Вышло несколько каталогов и книг, включая книгу мемуаров601.

Как художник Мамышев-Монро неустанно переворачивал авторитетные и авторитарные формы в изобразительном искусстве: от парадного портрета государственных лиц до квазифольклорного «русского стиля», опирающегося на модернизм начала ХX века (И. Билибин, Б. Зворыкин). Однако во всех своих стилизациях Монро неизменно создавал пародийного двойника традиции. С другой стороны, в его творчестве опосредованно отзывались влияния М. Дюшана с его концепцией жизненного театра. Создаваемые Монро гендерные сдвиги и альтернативные идентичности не могли не ассоциироваться с постмодернистским искусством Рроуз Селави и, особенно, Синди Шерман. По мнению Иосифа Бакштейна, Монро радикальнее Шерман: «Шерман ограничивалась фотографиями, визуальным представлением образа, а Владик шел дальше – он буквально воплощал своих персонажей в собственном поведении»602. Несомненны и переклички между творчеством Монро и московским концептуализмом. Как писал тот же И. Бакштейн:

Лично мне и его коллегам-художникам было давно знакомо такое понятие, как «художник-персонаж», связанное еще с Ильей Кабаковым. Владик воплощал развитие этого сюжета в совершенно невероятно радикальном смысле. Если в московском концептуализме