Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

об арестах. Мы проходили мимо магазинов с замазанными витринами. О том, что их владельцы были евреями, мы раньше даже не подозревали. «Не покупайте у евреев» – какие это были евреи? Те, что на карикатурах в «Штюрмере»? Подобные изображения не имели к нам никакого отношения. Чтобы понять, что нацисты хотят изгнать нас из общества, и сделать из этого выводы, требовалось осознать, что в их глазах мы «другие». Но мы не другие. И поэтому нам не хватило последнего стимула, чтобы сказать: мы больше не можем жить в этой стране.

Не хватало не мужества, а силы воображения. Даже если бы мы на самом деле прочитали все написанное Гитлером, мы не восприняли бы это всерьез. Мы чувствовали, что это к нам не относится.

До 1933 года наша семья никогда не сталкивалась с антисемитизмом. Бойкоты еврейских магазинов казались почти ирреальностью. Это же абсурдно, что людям больше не следует ходить к своему обычному мяснику, пекарю или сапожнику на углу, к которому ходили годами, только потому, что этот мясник, пекарь или сапожник – еврей. Ведь все эти годы они были хорошими мясниками, хорошими пекарями, хорошими сапожниками. У них было прочное место в функционирующем обществе.

В 1936 году я окончила еврейскую среднюю школу на Гроссе Гамбургер штрассе. Вот уже год как действовали Нюрнбергские законы. С того момента проводились различия между гражданами Германии и «гражданами рейха». Евреи не могли быть гражданами рейха. А кто еврей, определили Нюрнбергские законы. Хотя мы все еще были гражданами Германии со всеми обязанностями, почти все наши права оказались утеряны.

Уже три года мы жили под властью Гитлера. В воздухе витала необходимость принятия решения. Остаться или уйти – решение, которое касалось всех, даже если не каждый хотел это признавать. Все больше людей эмигрировали в США или Южную Америку, отправляли на судах имущество, насколько это было возможно, прекращали свое существование, свою жизнь в Германии. Только в нашей семье тема эмиграции вообще не обсуждалась.

Когда в 1935 году бойкая тетя Джетти решила эмигрировать в Бразилию со своим мужем Адольфом, мой отец воспринял это почти как личное оскорбление:

– Ну, разве можно так бросить успешный бизнес!

Для него это оскорбление чести бизнесмена. Сыновья Джетти и Адольфа, Ойген и Ганс, уже эмигрировали: один в Бразилию, другой в Палестину. Ойген открыл собственный бизнес и мог поручиться за родителей.

– В Бразилии можно вполне прилично жить, – сказал Адольф. – Ойгену это удалось. Мы сделаем что-то новое.

– Как хотите, – ответил отец, – я, во всяком случае, остаюсь здесь.

В то время мне было трудно сказать, кто прав: дядя или папа.

Я просто приняла то, что решил отец, больше ничего не оставалось. Кроме того, у меня находились другие заботы: нужно было определиться со своим будущим. Для меня это будущее все еще существовало, я видела его здесь, в Германии. В то время как другие решали, остаться им или уехать, меня полностью поглотил вопрос, какую профессию я хочу освоить.

С тех пор как я научилась думать, я любила все, что связано с модой. Возможно, это семейное увлечение. Хотелось заниматься пошивом и дизайном. Через компанию отца я рано соприкоснулась с миром моды. Задолго до 1933 года он купил компанию, которая торговала украшениями для одежды. Ему всегда было недостаточно изготовления пуговиц, и поэтому вскоре после свадьбы он начал расширять бизнес. Вместо того чтобы самому изготавливать пуговицы с помощью машинки и продавать их, он приобрел много машин и перепродал их магазинам и ателье, которые могли изготавливать собственные пуговицы. Для этого им постоянно требовались новые заготовки, которые поставлял тот же Артур Бендхайм. Вскоре он снабжал почти все магазины и дома готовой одежды в Берлине, где были машины по изготовлению пуговиц, соответствующими материалами, а еще экспортировал товар в Данию, Швецию и Голландию.

В конце концов он купил компанию «М. Шлейер» на Хаусфогтайплатц, которая торговала отделкой для одежды, пряжками и стразами. Дядя Салли вел бухгалтерский учет и был оформлен совладельцем бизнеса.

Компания отца пока не пострадала от ограничений нацистов. Это был не магазин, он располагался на одном этаже, поэтому не пострадал от бойкотов или нападений.

В 1936 году я поступила в школу декоративно-прикладного искусства «Фейге унд Страсбургер». Там я научилась рисовать эскизы одежды и рекламу.

Возможностей получить образование для молодых евреев оставалось не так много. «Фейге унд Страсбургер» – одна из них. Многие из тех, кто ходил в эту школу, делали это с целью провести время до эмиграции. Я – нет. Я хотела заниматься готовой одеждой, сама создавать платья. Мне понравилась атмосфера вокруг площади Хаусвогтайплац, где находилось большинство модных ателье, причем все еще в руках евреев. Это был мой мир. И я строила большие планы.

В том же году произошло нечто, что вселило в меня надежду: родители снова сошлись. На этот раз они тоже не объяснили причину. Мы чувствовали, что это делалось ради нас, детей, но, возможно, еще и потому, что казалось, будто мир вышел из-под контроля. Походило на желание что-то противопоставить неопределенности вокруг.

Отец нашел для нас новую большую квартиру на Нойе Фридрихштрассе. Пока мы обустраивались, друзья и родственники упаковывали вещи. Дядя Адольф и тетя Джетти действительно эмигрировали в Бразилию. И тем не менее отец все еще верил, что все придет в норму.

Когда мама осторожно затронула тему переезда, он отмахнулся.

– А как же моя мать? Что с Линой и Салли? Они ведь никому не будут нужны!

И был прав: мало у кого был шанс начать новую жизнь в США, Южной Америке или Австралии, имея болезнь или инвалидность. Каждый иммигрант должен был пройти медицинское обследование. Ни одна страна не принимала тех, кто не мог о себе позаботиться. Видимо, этот факт казался отцу скорее облегчающим обстоятельством. Один, без семьи, за которую несет ответственность, он эмигрировать не хотел. Также ему не хотелось отказываться от своего предприятия ради смутной перспективы неопределенного будущего в изгнании.

Семья воссоединилась. Гуши и Артур разговаривали друг с другом, как и раньше. Пока другие расставались, мы снова зажили как семья. У нас был автомобиль. В квартире на Нойе Фридрихштрассе было одиннадцать комнат. Мы даже снова наняли горничную, однако на этот раз не девушку, как раньше, а пожилую женщину: по новым законам еврейским семьям разрешалось нанимать прислугу-немку только в том случае, если ей больше 45 лет. Любовная связь между евреями и неевреями была запрещена: нацисты, по-видимому, исходили из того, что у каждого еврея-хозяина был роман