Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

«Передача в собственность арийца» – до этого момента мы никогда не слышали о таком.

– Когда я вернулся, в ящике лежало письмо. Мужчина по фамилии Люке, не еврей. Теперь компания принадлежит ему. Вот так. Посмотрим, как долго я им еще понадоблюсь.

В последующие месяцы отец был занят тем, что сворачивал бизнес и передавал его в руки нового владельца. Раз в неделю он забирал нас из пансиона Мандовски и привозил к бабушке Бетти, где мы ужинали. Однажды вечером, уже в апреле 1939 года, он достал что-то из кармана пиджака и бросил на стол. Паспорт.

– Вот что мне дали.

Я взяла паспорт и раскрыла его. Совершенно обычный, но с буквой «е» в нем: «еврей».

– Мне нужно ехать с господином Люке. В Швецию, Данию и Голландию, к моим клиентам за границей. Я должен ввести его туда, чтобы бизнес продолжал действовать. Им нужна валюта.

Вот он, паспорт. Никто из нас в течение последних лет не был настолько близок к возможности покинуть страну. Особенно отец, у которого никогда не было подобного желания.

Никто не сказал ни слова. Мы молчали, но все знали: это путешествие – наш шанс. Шанс уехать и никогда не возвращаться. Мы не знали, воспользуется ли им отец.

Когда пришло время отвезти нас домой, мы, как всегда, последовали за ним к машине. Перед пансионом Мандовски он остановился и вышел вместе с нами.

– Все в порядке? – спросил отец.

– Да, – сказала я. Мы обнялись и коротко попрощались. Я старалась не демонстрировать чувства. Я даже не знала, что ощущала, да и ощущала ли вообще что-то. Больше всего на свете хотелось выкрикнуть: «Хватит! Это все слишком!» Только я не могла кричать. Словно застыла на месте.

Я больше не видела отца.

Он еще раз вернулся в Германию из последней «деловой поездки». У нас больше не появлялся. Несколько дней спустя он отправился на Запад Германии и пересек границу с Бельгией. Только узнали мы об этом позже.

Мы лишь заметили, что он больше не приходил. И постепенно осознали: он никогда не вернется. Затем от него поступили первые известия.

Это были открытки без украшений, которые мы находили через большие промежутки времени в почтовом ящике пансиона Мандовски: «У меня все в порядке. Я в Бельгии». Ни слова о желании нас забрать. Мы и так знали, что это невозможно. Но втайне надеялись на такую фразу: «Ждите, я приеду за вами».

Отец уехал. Что хуже, я едва осмеливалась подумать: он бросил нас, чтобы спастись самому.

Это совершенно абсурдно: в США, в Ганнибале, штат Миссури, проживали его зажиточные родственники. Если бы много лет назад он преодолел себя и написал им, возможно, они были бы готовы дать нам аффидевит. В то время отец отверг эту возможность. Он не хотел оставлять в Берлине мать, а также брата и сестру. Теперь же поступил именно так.

Очевидно, надеялся, что скроется в Бельгии от нацистов. Позже, в сентябре 1939 года, разразилась война. Вскоре в Европе почти не осталось мест, где можно укрыться от них.

«Зачем тебе в Шанхай?»: Закрывается последняя дверь

Пансион Мандовски закрылся. Они нашли способ эмигрировать в Австралию. Мы переехали со всей мебелью к бабушке Адели. Дед Вильгельм умер в конце 1938 года, и Адель жила теперь на Нойе Грюнштрассе с нашей двоюродной сестрой Анни.

С января 1939 года все евреи были обязаны указывать дополнительное имя «Сара» или «Израиль» в документах, удостоверяющих личность. Требовалось самим подать заявку на это изменение и заплатить госпошлину. Нацистская бюрократия четко регламентировала экспроприацию. Картины, золото, серебро и драгоценности конфисковали, но мы получили за это небольшую компенсацию, смехотворно маленькую, зато именно такую, чтобы сохранялось хоть какое-то подобие порядка.

Последних еврейских врачей, фармацевтов и юристов лишали лицензий. Последние еврейские художники исчезали из общественной культурной жизни.

Когда мы болели, мы могли обратиться только к еврейскому врачу или в еврейскую больницу. Еврейские туристические агентства организовывали выезд только еврейских эмигрантов. Возник параллельный еврейский мир, существовавший полностью отдельно от окружавшего его нееврейского общества. Мы почти не имели дела с неевреями, неевреи почти не имели дела с нами.

Нам не разрешали покидать страну, но и жить здесь не давали. Все это вызывало в нас лишь еще большее желание отвлечься, хотелось немного музыки или сходить вечером в кино. Только нас больше не пускали в обычные театры. Мы не могли посещать кинотеатры или оперу. Наши радиоприемники конфисковали.

Уже в 1933 году была создана Ассоциация культуры немецких евреев (Культурбунд). Актеры, певцы и музыканты, художники по декорациям и костюмам, исчезнувшие с официальных сцен, объединились, чтобы создавать театральные и оперные представления, концерты и чтения для берлинских евреев. До 1938 года аналогичные организации существовали и в других городах. Но после Хрустальной ночи оставался только берлинский Культурбунд, который находился под постоянным наблюдением и контролем гестапо.

Еще до отъезда отец сказал мне, что Культурбунд планирует в конце лета 1939 года постановку оперетты «Графиня Марица». Искали статистов, и отец нашел мне там место, после того как салон Розы Ланг-Натансон вынудили закрыться в 1938 году. Это последнее, что он сделал для меня, перед тем как навсегда покинуть Берлин. Несколько недель спустя я отправилась в контору Культурбунда и представилась. В тот день началась совершенно новая жизнь. Нереальная, разделенная на две части, потому что, когда я приходила на репетиции в театр, казалось, будто я попадаю в другой мир.

Я стояла на сцене! Я была лишь статисткой, не нужно было ничего говорить, но это настоящая сцена, и я испытывала тот же страх перед ней, что и актеры впереди у рампы, когда наконец состоялась премьера «Графини Марицы». Меня слепил тот же свет прожекторов, так что пришлось изо всех сил стараться не моргать, и я услышала те же аплодисменты, что и актеры. Вот какой момент был всегда самым прекрасным и худшим: когда начались аплодисменты и упал занавес. Точно так же, как и люди в зрительном зале, я на несколько часов забыла о происходящем вне театра. Лишь после того, как занавес упал в последний раз, все было позади.

Находясь в театре, я чувствовала себя в безопасности. В это время мне удавалось отключиться от всего. В Культурбунде я проводила максимум времени. Только когда наступал поздний вечер, мне приходило в голову, что нужно быстро вернуться домой до наступления комендантского часа для евреев.

Вскоре мне исполнилось восемнадцать лет, и я