Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Наверху, в квартире, я показала повестку госпоже Мейснер.

– Мне нужно в гестапо!

Она не отреагировала. Просто сидела за кухонным столом, неподвижно.

Только тогда я увидела, что перед ней на столе лежит лист бумаги. Такое же письмо, какое получила я.

Через огромные железные решетчатые ворота я вошла во внутренний двор штаб-квартиры гестапо. Было страшно. И одновременно надежда, что я что-нибудь узнаю о матери, может, даже увижу ее.

Ворота захлопнулись за мной с громким стуком. Было ощущение, что в этот момент за пределами ворот оказался весь мир. Где мама? Возможно, сейчас она в этом здании, где-то там, за одним из окон, в комнате для допросов или в камере.

Я прошла через еще одну решетку. За ней сидел эсэсовец. Мне приказали сообщить о себе в комнате с определенным номером.

Я знала, что повестку получила и госпожа Мейснер. Только не была готова к тому, что в этой комнате соберется так много людей. Некоторых я знала. Там были и Эгон Маркус, и Фредди Берлинер. В какой-то момент начали вызывать по фамилиям. Один за другим люди выходили из комнаты. Никто из вызванных не вернулся. Я пыталась представить, что с ними случилось. Говорила себе, что они наверняка давно покинули здание через другую дверь, складывалось ощущение, будто все просто исчезают. Здание было само по себе чем-то нереальным. Дом, который, казалось, поглощает и уничтожает всех, кто заходит внутрь.

– Эгон Маркус!

Его вызвали на допрос. Полчаса позже настала очередь Фредди Берлинера. Потом – госпожи Мейснер. За все время мы не произнесли ни слова, прощались лишь взглядом.

Я думала о брате, который лежал дома больной и волновался. Думала о матери и о том, в чем гестапо могло ее обвинить. Очевидно, все в этой комнате имели какое-то отношение к нашему посреднику из Штутгарта.

Прошло несколько часов. В комнате было тепло, все окна закрыты, и я бесконечно устала из-за духоты. Я почти не обращала внимания на происходящее вокруг. В какой-то момент я подняла взгляд и увидела, что нас осталось двое: я и пожилой мужчина. Его позвали, я осталась одна и апатично уставилась перед собой. На голых, выкрашенных в бледно-зеленый цвет стенах комнаты ожидания не было ничего, на чем можно было задержать взгляд.

– Марго Бендхайм!

Прозвучало почти как спасение. Человек в форме провел меня по длинным коридорам в другую комнату – помещение для допросов. В центре располагался стол, у которого я должна была сесть. Через несколько минут вошел офицер гестапо и занял место напротив.

Офицер начал расспрашивать меня.

– Где вы живете?

– Скалитцерштрассе, 32.

– Где находится ваша мать?

– Я не знаю.

– Где вы храните семейные драгоценности?

– У нас больше нет драгоценностей.

– Вы были когда-нибудь в Штутгарте?

– Да.

– В американском консульстве?

Я кивнула.

Затем он назвал много имен, в том числе имя посредника.

– Вы знаете, кто это?

– Да.

Я не знала, было ли это правильным решением. Я не знала, что уже сказала мама.

Многие вопросы повторялись, я должна была следить, чтобы всегда давать одни и те же ответы и не говорить ничего такого, что могло поставить под угрозу всех нас. Постепенно удалось понять из его вопросов, что случилось с матерью. Человек, который якобы имел хорошие связи с консульством, оказался мошенником. Кто-то донес на него. Его арестовали, отвезли в гестапо. Поскольку тот человек подозревал, что донесла мать, он начал перекладывать часть вины на нее: обвинял в том, что она переправляла за границу ценные вещи. Якобы в наших ящиках, которые давно хранились на складе транспортной компании, упакованные и опечатанные для отъезда в Бразилию, находились драгоценности и деньги.

– Что в этих ящиках?

Я лихорадочно размышляла. Невозможно представить, чтобы мама действительно что-то там спрятала. Содержимое проверили и опечатали. Маловероятно, чтобы что-то ускользнуло от внимания сотрудников таможни. Они придирчиво следили, чтобы еврейские ценности не покидали страну. А если ей все-таки удалось? Возможно, она не сказала мне об этом, чтобы защитить. Неужели призналась в чем-то, о чем я ничего не знала? Я приняла решение.

– Откройте ящики и посмотрите. – Я постаралась произнести это равнодушно. – Все они находятся в транспортной компании. Откройте их.

Гестаповец молчал. По-видимому, не знал, что еще спросить, или хотел напугать меня молчанием. Он просто заставил меня сидеть, ничего не происходило. Я оглядела комнату. Остальные тоже были здесь? Куда их потом оправили?

Из комнаты вело несколько дверей. Я попыталась представить, через какую они ушли, Эгон Маркус, госпожа Мейснер и Фредди Берлинер. Гестаповец по-прежнему молчал.

Наконец посмотрел на меня. Я попыталась не отводить взгляд.

– Вы можете идти!

– Что с моей матерью? Она здесь? Могу я ее увидеть?

Гестаповец скрестил руки на груди.

– Конечно нет!

Я встала и вышла из комнаты. В коридоре ко мне подошел другой служащий. Я боялась, что он поведет меня налево вниз по коридору, глубже в здание, что, возможно, запрет меня на замок, как и маму. Даже если офицер гестапо не говорил, я знала: она там. Чувствовала. Служащий повел меня направо, в том направлении, откуда я пришла. Снова за спиной захлопнулась решетка, но на этот раз я стояла по другую сторону ворот. И подумала, что впервые в жизни вижу небо.

Брат ждал меня. Я вышла из дома в первой половине дня, а сейчас вечер. Госпожа Мейснер находилась дома уже несколько часов. Ральф открыл дверь. Он снова плакал. К вечеру у него исчезла всякая надежда. Брат был уверен, что я никогда не вернусь, как и наша мать.

Следующие несколько дней мы жили в одном и том же ритме. Мы были словно одурманены. Я продолжала работать для Культурбунда и обеспечивала брата.

До сих пор не было никаких известий. Зимой она уехала, а сейчас уже весна. Скоро Песах.

В первый вечер я подумала обо всех других вечерах Песаха, которые мы отмечали в доме бабушки и дедушки. Дед всегда приводил кого-нибудь из синагоги на ужин – людей, которые никого не знали в Берлине, или тех, у кого не было семьи. Он читал вслух из Агады историю исхода евреев из Египта.

В тот вечер мы с братом просто сидели за столом вместе с госпожой Мейснер. Клер не было: уехала в Португалию и успела на последний корабль, направлявшийся в Америку.

Внезапно раздался звонок в дверь. Мгновение мы просто ждали. Не представляли, кто может прийти к нам в вечер Песаха. Звонок прозвенел еще раз. Я подошла к двери и открыла. Там, на темной лестничной клетке,