Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

друг о друге. Все, что я знала, – утром брат должен доставить на тачке наши чемоданы на вокзал, а маме требовалось уладить разные дела. К полудню оба должны были вернуться на Скалитцерштрассе. Тогда я и хотела с ними встретиться.

Ранним утром 20 января закончилась моя ночная смена на заводе Дойта. Я пошла на почту и отправила телеграмму в Бистрей, как договорились. В квартире на Морицплац поспала несколько часов, примерно до одиннадцати, а потом снова вышла из дома, чтобы взять больничный лист. У врача пришлось ждать почти час. Я рассказала что-то о желудочном гриппе и действительно получила бумагу, с которой вернулась бегом на предприятия Дойта. Бросила ее в почтовый ящик. Между тем было почти два часа дня. Оставалось зайти к госпоже Мейснер, чтобы узнать, там ли мама и Ральф. До сих пор все шло гладко. Я находилась словно в лихорадке, не думая, что делаю. Хотя было холодно и я все еще чувствовала усталость, мое лицо пылало. Все было так нереально. Мир вокруг словно окутал туман. Казалось, все звуки приглушены. Я медленно шла по Скалитцерштрассе. До сих пор я покидала Берлин, только когда мы ездили за город или путешествовали летом. Что ж, теперь я должна оставить все: город, где родилась, провела детство, впервые влюбилась и выучилась профессии.

Свое будущее я всегда представляла здесь. А теперь, быть может, шла в последний раз по этим улицам, которые так хорошо знала.

Вот он, человек передо мной. Человек, остановившийся прямо перед номером 32, затем скрылся в доме. Что-то заставляло меня не двигаться дальше, но последовать за ним. Я взяла сумочку обеими руками и прижала ее к груди, чтобы звезду не было видно. Мужчина вошел в главное здание и начал подниматься по лестнице, я определила по шагам. Несколько секунд слышны были только наши шаги, раздававшиеся тихо и ровно, почти в унисон. Я непроизвольно подстроилась под его темп, будто другой ритм мог вызывать подозрения. Потом услышала лишь свои шаги. Уже на полпути заметила, что он остановился перед нашей квартирой. Я пробежала мимо него так близко, что почувствовала аромат его пальто. От него пахло дождем и сигаретами. На третьем этаже остановилась. Это должно было выглядеть так, будто я навещаю кого-то. Я даже не знала, кто живет в правой квартире на третьем этаже. Соседку слева видела несколько раз: еврейкой она не была, но всегда здоровалась, когда мы встречались на лестничной клетке, хотя я и носила звезду. Я собрала все свое мужество и позвонила.

От нее узнала, что произошло. Громкий стук, шум, хлопанья дверей. Они пришли и забрали брата и госпожу Мейснер. Соседка также описала пару, которую видела у них. Должно быть, кузина Анни с мужем, которые поженились совсем недавно. Мы договорились, что они последуют за нами, если удастся сбежать в Бистрей. Судя по всему, хотели навестить нас еще раз и попрощаться.

Теперь и их забрало гестапо вместе с моим братом и госпожой Мейснер.

Мать. Она пришла, когда все снова стихло, а квартиру опечатали. Теперь она ожидала меня на расстоянии всего нескольких домов. Мама была в безопасности! Ей повезло. А брат?

Ральф никогда в жизни не находился в одиночестве. За те два месяца, что наша мать провела в гестаповской тюрьме, он был полностью сломлен. А теперь сам сидел в тюрьме. Мама была сильной, я могла представить, как она перенесет заключение. Но Ральф? Если бы с ним была хотя бы Анни. Тогда думать об этом было бы легче.

Соседка молчала, она позволила мне спокойно посидеть, не сказала ни слова по поводу того, что мне пора уходить. Мы сидели молча, каждая на своем стуле. Я не могла пошевелиться. Пришлось ждать, пока мужчина перед нашей дверью уйдет. Я была словно одурманена. Брат ушел, мой младший брат, который никогда никому ничего не сделал. Мой брат, который так чудесно играл на скрипке. Я словно видела его перед собой, как он зажимал скрипку под подбородком, серьезный и сосредоточенный. Точно такое же выражение лица было у него, когда он боксировал. Никто бы и не подумал, что Ральф хороший боксер, судя по тому, как он выглядел: в очках и с умным, внимательным взглядом. Он любил школу, учебу, в отличие от меня. Хотел учиться в вузе. Только теперь об этом и речи не шло. Все планы рухнули сами собой. Ральфа не было, и я даже не знала, увидимся ли мы еще.

Когда начало темнеть, я попрощалась. Я медленно спускалась по лестнице. Мужчины не было. Дверь оставалась опечатанной.

Не прошло и пяти минут, как я стояла в квартире, где должна была ждать мать.

Перед депортацией здесь жил Эгон Маркус. Кто-то сунул мне что-то в руку. Ее сумочка. Мягкая потертая кожа. Мамы больше не было. Трудно поверить, что ее больше нет, ведь эта сумка составляла с ней единое целое. Я открыла замок. Адресная книга, в которую мама заносила все важные адреса, когда прилагала усилия к нашей эмиграции. Янтарное ожерелье. Это все. Я искала письмо от нее, сообщение. Ничего.

Сообщение, которое прислала мама, осталось не на бумаге: «Береги себя. Постарайся изменить жизнь к лучшему».

Я покинула квартиру, вышла на улицу и побежала куда глаза глядят, мне было все равно. Почему мама не подождала меня? Она приняла решение в пользу брата. Если бы подождала, я пошла бы с ней. Разве я ей не нужна? Или мать надеялась, что я приму решение пойти с ней совершенно самостоятельно, добровольно, как это сделала она? Мама надеялась, что и я сдамся?

«Постарайся изменить жизнь к лучшему». Адресная книга могла быть полезна мне на нелегальном положении. Она этого хотела? «Береги себя» – возможно, это означало попытаться спрятаться и выжить. Может, она оттолкнула меня, чтобы я нашла в себе силы не следовать за ней, а скрываться одной.

Каждое решение, которое я могла принять, было ужасным. Сдамся ли гестапо или буду скрываться одна – я не знала. Чем больше предавала свою мать: тем, что покинула ее в беде, или тем, что не выполнила ее завещание, которое гласило: «Выживи!»?

Чувство вины пришло мгновенно. Из-за чего мы потерпели неудачу на этот раз? Через несколько часов мы могли бы сидеть в поезде в Бистрей.

То, что гестапо пришло именно в этот день, могло быть совпадением. А может, нас предали. Еще утром Ральф отвез чемоданы на вокзал – там кто-то проинформировал гестапо? Моя телеграмма – ее