Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

года. Некоторым все же удалось проработать некоторое время в еврейской общине, в том числе Фредди, который был очень известным актером. Как Альфред Бальтофф, он выступал на сцене в Вене и Берлине, но при национал-социалистах евреям было запрещено использовать сценические псевдонимы, и поэтому во времена Культурбунд мы знали его как Альфреда Израэля Берлинера.

А теперь Фредди стоял перед нами с вопросом:

– Вы можете меня спрятать?

– Что случилось? – спросила мама.

– СС в коммуне. Они арестовывают всех без разбора.

– А ты?

– Я?

Фредди заговорил высоким голосом и автоматически перешел на венский диалект.

– Я спокойно взял шляпу и пальто и прошел мимо них. И вот я здесь.

Его спас актерский опыт. Никто не остановил мужчину, когда он, приветливо здороваясь, выходил из дома, проходя через отряды эсэсовцев.

Мама оставила его у нас на несколько дней. Все это время я боялась, что вот-вот ворвутся эсэсовцы. Все знали, что мы с Фредди дружим. Но маму, казалось, это не тревожило. Он не хотел возвращаться в свою квартиру. Там его наверняка ждали, поэтому Фредди попросил друзей уведомить хозяйку квартиры. В ответ она отправила некоторые из его вещей в условленное, секретное место.

Через несколько дней Фредди ушел в подполье. Это тоже была возможность: залечь на дно, уйти в подполье, перейти на нелегальное положение. Может, это возможность и для нас?

После того как Фредди Берлинер покинул офис еврейской общины, официально его больше не существовало. Это показалось нам смелым и безнадежным. Но я вспоминала об этом снова и снова в течение следующих нескольких месяцев – о том моменте, когда Фредди покинул наш дом.

Сама я больше не видела его. Но Фредди Берлинер выжил. После войны он остался в Берлине, стал киноактером и актером озвучивания. Свой своеобразный высокий, ломкий голос он, среди прочего, подарил Чарли Чаплину, Питеру Лорре и Алеку Гиннесу.

В то время, как мы узнавали все больше и больше новостей о депортации и арестах, я влюбилась второй раз в жизни. Маме давно пора было удалить желчный пузырь. Навещая ее в еврейской больнице, где ей должны были сделать операцию, я приехала как раз в тот момент, когда анестезиолог сообщал о рисках. Вскоре я заметила, что анестезиолог разговаривает больше со мной, чем с мамой. Операция прошла хорошо, в последующие дни я навещала мать, когда было возможно. Как бы случайно, анестезиолог постоянно заглядывал в палату. Постепенно мы сблизились. Он был спокойный, сдержанный человек, совершенно непохожий на Филиппа Левина. Это не было несчастной любовью, как первый раз. Просто он мне нравился.

Когда мы встречались, я чувствовала себя в безопасности. Хотя часто мы видеться не могли, поскольку я каждый вечер ходила на принудительные работы на предприятия Дойта, а он работал день и ночь в больнице. О его жизни я мало что знала, кроме того, что он жил со старшим братом и матерью. В какой-то момент он пропал. Я забеспокоилась. Прождав почти неделю известий или его прихода, я отправилась утром после работы в больницу. В итоге встретила того, кто знал, что произошло: семья получила уведомление, что старший брат и мать должны явиться для отправки на восток. Младшего в списке не было, его перевели в еврейскую больницу на Иранише штрассе, где срочно искали врачей. То, что ты нужен, – в то время единственный полис страхования жизни. Однако мой друг не мог представить, чтобы его семья уехала, а сам он остался в Берлине.

Как анестезиолог, он имел доступ к сильнодействующим средствам. Прежде чем брата и мать забрали, он ввел обоим по смертельной дозе препарата. А затем покончил с собой.

Я пошла домой. Когда-то я плакала целыми днями из-за любовной тоски по Филиппу Левину. Прошло лишь несколько лет, но они казались десятилетиями. Теперь у меня почти не осталось сил быть несчастной. Мы постоянно жили в ожидании, что произойдет нечто ужасное, и едва ли что-то могло нас ошеломить.

А затем – известие о смерти бабушки Адели. Нам редко удавалось увидеться, она жила далеко. Когда мы ее навещали, приходилось преодолевать половину Берлина пешком, поскольку метро и трамваем нам больше не разрешалось пользоваться.

Теперь она умерла, а мы так и не посетили ее еще раз. Надлежащих похорон не было. Тем не менее бабушка Адель умерла естественной смертью, что уже больше не было само собой разумеющимся. Депортировали не только мужчин и молодых людей, пожилых тоже, многих в гетто Терезиенштадт.

Я не могла плакать по бабушке. Нужно было абстрагироваться, собрать все силы ради следующего дня, следующего часа.

Контакты с другой бабушкой, Бетти, были разорваны после того, как отец ушел. В те дни мы получили от него еще одну открытку. Побег в Бельгию оказался напрасным. Он писал из лагеря Гюрс во Франции. Тогда мы слышали о нем последний раз.

Тем временем мама искала новый способ обезопасить нас от депортации. То, что Фредди выбрал нелегальную жизнь, произвело на нее впечатление. Она начала наводить справки, кто мог бы спрятать нас в случае необходимости, и в конце концов нашла бывшего служащего деда Вильгельма, христианина, готового принять нас.

Это та женщина, которая годами работала в бизнесе моего деда на Нойе Грюнштрассе, сидя за пуговичной машиной. Мама оставила у нее несколько чемоданов с бельем и одежду и в конце концов отправилась туда с Ральфом в качестве попытки. Я нашла убежище в семье, чей сын дружил с Ральфом. Только через неделю мама и Ральф снова были на Скалитцерштрассе, 32. Мать обвинила женщину, у которой жила, в том, что та украла из чемоданов чулки и другие вещи. И у воровки оставаться не хотела. Однако окончательно мысль о нелегальном положении не забросила.

Незадолго до Рождества 1942 года появилась последняя возможность спастись. Моя двоюродная сестра Хильда и ее муж написали нам письмо из Биелитца в Верхней Силезии. Хильда была сестрой Эриха и Анни, которые после смерти родителей прожили некоторое время у нас и у бабушки Адели.

Хильда, ее муж и их маленькая дочь Рени вот уже некоторое время были интернированы в полицейский лагерь в Бистрее, совсем недалеко от Биелитца. Это отделение Освенцима, в нем находилось примерно сто заключенных. Охрана состояла в основном из рядовых полицейских. Начальником был лейтенант полиции по фамилии Глугош. В их обязанности входило ликвидировать квартиры и собственность депортированных или заключенных евреев в Биелитце и его окрестностях. Муж Хильды, Эрвин, был искусным мастером, поэтому помогал с освобождением квартир, ремонтировал сломанные вещи, вскрывал сейфы и