Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер

Словно дар Божий. Мать ни словом не обмолвилась о том, что пережила в гестапо. Она не рассказала, как ее выследили, что пережила в тюрьме. Словно ей хотелось защитить нас от всего ужаса, который творился за стенами. Так было в нашей семье всегда: пока о плохом не говорили, оно не существовало.

Что бы ни произошло в Штутгарте и в штаб-квартире гестапо – и эта попытка покинуть страну провалилась. Неужели нас преследовали несчастья? Может, такова наша судьба – остаться здесь. Казалось, все планы обречены на провал каким-то почти загадочным образом.

Сначала мы не реагировали на опасность: не могли расстаться с бытом, нашей жизнью, имуществом. Когда наконец поняли, что должны покинуть страну, нацисты уже начали забирать все. Теперь мы хотели уйти даже с пустыми руками. Но перед нами закрылись границы. Будто все нас боялись, хотя это мы должны были опасаться за свою жизнь. Немецкие евреи были никому не нужны. Мы представляли собой угрозу. Даже могущественные США боялись за свой социальный мир, собственные родственники, которые уже жили в безопасности, не желали поделиться с нами своим скромным достатком. Однако мы не хотели от них ничего, кроме возможности выжить.

Для меня подошел к концу период, во время которого я, несмотря на все беспокойство о матери, жила на что-то. Меня призвали на принудительную работу, и пришлось отказаться от Культурбунда.

Все чувствовали, что он и сам скоро перестанет существовать. Нас становилось все меньше. Одних призвали на принудительные работы, другие эмигрировали. Для последних это означало расставание с немецкой культурой и языком. То есть коренное изменение в первую очередь для певцов и актеров. Сколько из них сумели бы продолжить карьеру в США, или в Южной Америке, или в Шанхае?

Остались в основном люди без прочных связей и влиятельных друзей или родственников.

В их число входила и семья Гольдшлаг. Стелла Гольдшлаг была певицей и дала несколько концертов в культурной ассоциации. Мы несколько раз встречались в Культурбунде. Она была на год младше и на год позже меня училась в школе декоративно-прикладного искусства «Фейге унд Страсбургер».

Я знала ее лишь поверхностно, даже когда мы пересекались снова и снова. Внешне мы сильно отличались друг от друга. Я была невысокого роста, с темными глазами и почти черными волосами, а Стелла – высокой, светловолосой, с широким открытым лицом и лучистыми синими, широко расставленными глазами. Арийка как из учебника, думали все, кто ее видел. Только это не принесло никакой пользы. Пока нет.

Гольдшлаги оказались в таком же положении, как и мы; неоднократно пытались эмигрировать и всегда терпели неудачу. После закрытия Культурбунд я потеряла Стеллу из вида. Нам суждено было встретиться снова три года спустя.

Весной всех евреев начали постепенно обязывать к принудительным работам. Меня отправили на фабрику Дойта на Ораниенштрассе в Кройцберге: собирать и обрабатывать металлические детали для оборонной промышленности. Что именно там производили, нам не сообщали. Это была тяжелая, однообразная работа. Многие евреи, занятые на принудительных работах, выходили лишь в ночную смену. Оплачиваемые работники приходили днем, мы почти не видели их. Смена была организована таким образом, чтобы евреи никогда не встречались с неевреями. Из-за этого мы все сильнее ощущали, будто живем в другом, в темном мире.

Недолгий сон днем, много часов, которые я проводила за однообразными манипуляциями, утомляли. По крайней мере, фабрика располагалась недалеко от Скалитцерштрассе, так что я могла ходить на работу пешком. Из-за комендантского часа мне требовалось специальное разрешение, чтобы передвигаться по улице.

Между тем Ральфу исполнилось шестнадцать лет. При других обстоятельствах он наверняка пошел бы в гимназию и постепенно готовился бы к выпускному экзамену.

Но сейчас он был «евреем-оружейником», который работал по десять часов в день у станка и занимался шлифовкой деталей для электродвигателей на заводе «Элмо», оружейном заводе компании «Сименс». Там он снова встретил Стеллу Гольдшлаг, которая работала в том же цехе.

Смена Ральфа была дневной, а моя – ночной, поэтому мы почти не виделись. Каждый день брат ездил на метро в направлении Сименсштадта. Изначально нам разрешили пользоваться метро, но уже через несколько недель запретили общественный транспорт, и поэтому Ральф мог ездить только по специальному разрешению.

Мама вела домашнее хозяйство по мере сил. Ей приходилось преодолевать бесчисленные ограничения и запреты. Ходить по магазинам разрешалось только между четырьмя и пятью часами пополудни. Шла война, продуктов и так было немного, а то, что оставалось ближе к вечеру, уже невозможно было купить. К тому же наши пайки были меньше, чем у неевреев. Есть хотелось всегда, иногда мне с трудом удавалось продержаться на ногах всю ночную смену.

20 января 1942 года на Ванзейской конференции приняли решение об организации депортации евреев. Конференция проходила всего в нескольких километрах от нас, но мы не подозревали об этом. Не знали, что решение об уничтожении принято. Уже с ноября 1941 года через железнодорожный вокзал Грюневальд на восток отправили несколько эшелонов с берлинскими евреями. Все они направлялись в Ригу. Восток – сторона света, которой мы скоро научились бояться. По крайней мере, со времен Хрустальной ночи мы знали о существовании концентрационных лагерей. Заксенхаузен, к северу от Берлина, Бухенвальд, Дахау – все эти названия были на слуху.

Они находились в Германском рейхе, и мы могли представить, что оттуда можно вернуться. Думали, что евреев там ожидали принудительные работы, но необязательно смерть. Название «Освенцим» еще не знали. Для нас это был «Восток». Именно с этим термином связывалась полная неизвестность, безымянный ужас.

Решение об организации массового убийства приняли на Ванзейской конференции, однако само уничтожение уже началось. Эгона Маркуса, сценографа из Культурбунд, за которого я должна была выйти замуж, чтобы получить возможность эмигрировать по его квоте, доставили в Ригу одним из первых эшелонов. Только после войны я узнала, что с ним произошло: людей из первых спецпоездов расстреливали сразу по прибытии. Позже эшелоны прибывали в рижское гетто или другие концлагеря – в том числе в Освенцим, о существовании которого мы ничего не знали в начале 1942 года. Если бы я вышла замуж за Эгона, оказалась бы с ним в этом эшелоне. Наша свадьба не состоялась из-за того, что не хватало некоторых документов. И эта неудача спасла мне жизнь.

Однажды на пороге неожиданно появился Фредди Берлинер. С того дня в штаб-квартире гестапо я его не видела. Культурбунд распустили в конце 1941